Глава десятая

– С днем, мать твою, рождения!

Меня кидает от ярости к слезам. Андрей Тихомиров вызывает сейчас у меня одновременно желание кидать в стену легко бьющиеся дорогие предметы и желание забиться в угол и скулить там, как побитая собака.

Я слышала его разговор в коридоре. С этой Сашей. Ревность взметнулась ядовитой змеей, ужалила в самое сердце и принесла на хвосте горькое понимание: он сейчас пойдет к своей рыжей модели, которая не боится камеры, потом отвезет меня домой – и свалит в свою Прагу, фотографировать богатых идиоток для пафосных инстаграмов.

А я останусь в привычной серости. С той лишь разницей, что раньше я понятия не имела, что такое вкус жизни, а сейчас не готова от него отказываться.

Хочется разнести к чертовой матери весь дом. Бессильная ярость рвется наружу, а Андрея нет. Он ушел, оставил меня здесь сходить с ума, поехал к своей идеальной Саше.

– А чего чердак-то не запер?! – рычу я, хоть и понимаю, что меня не слышит даже собака. – Я же сбежать могу! В компьютер твой ненаглядный влезу!

Пинаю со злости кровать и прыгаю на одной ноге, жмурясь от боли. Еще одна монетка в копилку под названием “Причины порыдать”.

Вот такое вот двадцатитрехлетие. Зато не девственница. И почти не пленница. И… вообще никто, девочка без имени, без внешности, без жизненных планов. Невидимка на чердаке, моя суть – подлость, сделанная десять лет назад.

– Ненавижу тебя!

Лгу.

– Ненавижу!

Себе врать получается плохо.

– Ну почему ты ушел?! Сволочь!

Потом гнев утихает, и я просто лежу, смотрю в потолок и считаю трещинки на деревянной балке.

Надо одеваться. Нельзя доставлять Тихомирову удовольствие и униженно рыдать, умоляя оставить меня здесь или, что еще хуже, снова коснуться. Сейчас я встану, умоюсь, оденусь – и сяду в гостиной. Буду холодной и равнодушной, а три с лишним часа наедине с Андреем в машине добьют меня окончательно. Но то будет потом, дома. Там меня никто не увидит.

Только сил на все это не хватает, и я уговариваю себя. Вот, сейчас. Еще минутка, еще чуть-чуть… я проваливаюсь в сон незаметно для самой себя, а подскакиваю от звука открывшейся двери. Сердце бухает в груди, я вскакиваю с постели и кое-как приглаживаю волосы. Так и не переоделась… черт!

Неведомая сила, которой бесполезно противиться, несет меня вниз. Андрей замирает у входа в гостиную, смотрит и взглядом добивает все остатки надежды. Да, она еще теплилась до этого момента. На что я рассчитывала? Что он рассмеется, и мы, взявшись за руки, убежим в закат?

– Ты не готова?

– Я уснула. И я хочу есть.

– Закажешь что-нибудь дома. Все твои карты и деньги на месте, я ничего не трогал.

– Я не поеду голодной.

– Черт, Лиана, ты не могла поесть, пока меня не было? – Он злится и мне кажется, это злость не на вынужденную задержку, а на меня, не дающую резко и легко все оборвать.

– Не могла. Поэтому я буду есть сейчас. Тебе сделать?

– Я не голоден.

– Рыженькая покормила?

Андрей удивленно моргает.

– Что?

– Ты же к ней ездил. Сашенька, твоя любимая модель. Привезешь ее сюда вместо меня?

– Сергеева, прекрати.

– Что прекратить? У тебя теперь чердак освободится. И фотосессию ты свою не провел. Рыженькие тоже хорошо смотрятся за печатной машинкой.

– Почему она тебя так бесит? – спрашивает он.

– Она меня не бесит.

– Да?

– Да. Я за вас счастлива. Совет да любовь. Если пригласите на свадьбу, постараюсь выкупить первый кусок торта.

– Продавать торт на свадьбе – пошло.

– Не всем же так тонко чувствовать искусство.

– На что это ты намекаешь?

– Ни на что. Просто веду светскую беседу.

– Не очень светскую, судя по тону.

– Позвони Саше. Она наверняка и разговаривает идеально.

– Что ты творишь? На что ты сейчас рассчитываешь?

Я прохожу через гостиную мимо Андрея, чтобы действительно поесть что-нибудь на кухне. Хотя сейчас мне вряд ли кусок в горло пролезет. Хочется как следует двинуть ему по лицу, но я заставляю себя просто закончить пытку и сделать так, как сказал Андрей. Дома будет проще.

– Я рассчитываю на еду.

Когда я прохожу мимо него, рука мужчины ложится мне на талию. Миг – и я снова близко, снова чувствую его запах, снова ощущаю жар тела.

– Зачем ты привязалась к Саше? Чем она тебе не угодила?

– А чем угодила тебе?

– Между нами ничего нет.

– Мне плевать.

– Я вижу, – улыбается он. – Ты ревнуешь, Цветочек.

Ревную. А еще мне больно, а он словно не понимает, словно только его боль имеет значение.

– Я отдал ей флешку с фотками. Она попросила отдать исходники, потому что возвращается домой. И все.

– Тебя не было весь день. Ты что, их поштучно отдавал?

– Я гулял. Думал.

– О чем? – устало спрашиваю я.

Отпусти уже. Или не отпускай, но вот такое застывшее мгновение хуже безразличия.

– О тебе. О себе. О том, что дальше. Я хочу, чтобы ты вернулась домой. Продолжила работать, учиться на своих курсах. Со мной у тебя нет шансов построить нормальную жизнь. Я, может, уже и не в розыске, но точно не самая желанная персона в кругу твоих знакомых. И жить в России я не хочу, не могу физически здесь оставаться. Твой отец никогда не примет меня рядом с тобой и, более того, я ни за какие блага не встану рядом с ним. Он достанет тебя, заставит подчиниться, и будет только хуже. К тому же ты его любишь. И это не говоря уже о том, что трахать девку, которую похитил, аморально. А которую знал еще ребенком, аморально втройне.

– Тебя так волнует мораль?

– Поверь, она начнет волновать тебя, когда на нас спустят всех собак.

Я долго смотрю на него, пытаясь понять, действительно ли все это мучает Тихомирова, или он просто говорит логичные и правильные вещи, чтобы убедить меня. Но он отлично научился скрывать истинные чувства и мотивы.

– Хорошо, – наконец говорю я.

– Ты перестанешь упрямиться и поедешь домой?

– Да. – Я киваю. – Принимай решения сам. Только ты решал, окажусь ли я здесь, вот и решение об отъезде принимай в одиночку. Бутерброд тебе сделать?

– Твою мать, – ругается Тихомиров.

Мне вдруг становится смешно, но губ успевает коснуться лишь легкая улыбка, которая тут же оказывается стерта поцелуем. Нам обоим надо остановиться, но это выше возможностей и разумных решений. Выше всего, что способно помешать находиться непростительно близко друг к другу.

Мы целуемся бесконечно долго, потому что закончить – это значит расстаться. Но мне легко отбросить муки совести, не я терзаюсь вопросами «как правильно» и «что аморально», а Андрея ломает. Я чувствую в торопливых движениях усталую обреченность.

Ну и пусть. Зато мне хорошо сейчас, и я получила отсрочку, пусть и минутную. Не знаю, почему меня так пугает возвращение домой. Еще час назад я сказала бы, что это из-за совершенной растерянности, с которой я жила до новой встречи с Тихомировым, но сейчас, когда он ласкает меня языком и сжимает в руках, я уже не уверена, что дело лишь в депрессивном настроении.

Мне кажется, я падаю в пропасть. Снова.

– Так нельзя, – отрывается он от моих губ с видимым сожалением. – Тебе будет больно.

– Ты всегда такой правильный?

– Бывает, находит.

Мне смешно, но я давлю смех и прячу лицо у Андрея на груди. Вдыхаю запах, наслаждаюсь мягкими поглаживающими движениями его пальцев, запутавшихся в волосах. От неспешного ласкового массажа по телу распространяется приятная дрожь.

Потом мы снова целуемся. На этот раз неспешно, словно осторожничая. В этом тоже есть особое удовольствие. Мне одновременно безумно хочется оказаться в постели, но до дрожи не хочется возвращаться на чердак. В гостиной есть небольшой диван, который вряд ли вместит нас двоих. Поэтому я опускаюсь прямо на пол перед камином, благо ковер здесь пушистый и мягкий.

Кажется, поездка откладывается, хотя я бы многое отдала, чтобы она отменилась.

Тонкая пижамная футболка задирается, и кожей на животе я чувствую горячее соприкосновение тел, разделенных лишь тонкой тканью рубашки Андрея. По телу прокатывается жаркая волна. Я, как могу, отвечаю на поцелуй, запускаю пальцы в жесткие волосы и выгибаюсь навстречу, потому что инстинктивно чувствую, что если дам понять, что мне страшно или больно, то все прекратится.

Вырывается прерывистый стон, когда умелые пальцы начинают ласкать грудь под футболкой. Поцелуй становится глубже и грубее, а биение сердца мужчины под моей ладошкой – неистовей.

Я чувствую, как горячая ладонь скользит по коленке, обрисовывает контуры бедра и замирает в нескольких сантиметрах от ноющего клитора. До сих пор я не знала, что тело способно на такие ощущения. Про душу стараюсь не думать. Мужчина рядом со мной уверен в том, что нет ни единого шанса хоть на короткое время остаться вместе. Я не способна его переубедить, а думать об ином просто не могу и не буду.

– Включить камин? – отрываясь от моих губ, спрашивает он.

– Что? – Я хмурюсь, понятия не имея, о чем он.

А еще он удивительно смеется. Мне нравится мягкий добрый смех, в котором нет присущей многим насмешки. Почему та женщина от него ушла? Неужели она, живя рядом с ним, поверила?

Мое сердце ведет себя так, как хочет. Сбивается с ритма, пускается в пляс, замирает на пару мгновений. Оно живет своей жизнь, не поддается уговорам разума, хотя и тот уже давно сдался.

Без одежды немного холодно, но лишь на пару секунд, потому что потом становится безумно жарко. Соприкосновение тел сопровождается вспышками удовольствия, отчасти напоминающими разряды тока. Как-то в детстве я сунула палец в розетку – сейчас ощущения были очень похожие, только тогда было больно, а сегодня еще и приятно.

– Что ты смеешься? – с интересом спрашивает Андрей.

– Вспомнила, как в детстве меня долбануло током.

– Это многое объясняет.

Я несильно пихаю его в живот, и тут же оказываюсь в кольце рук, из которого не вырваться. Хотя зачем? Вырываться совершенно не хочется. Мы переворачиваемся так, что я оказываюсь сверху. И это совершенно новое ощущение, иллюзия власти. Как будто она у меня есть! Но мне действительно кажется, что это я контролирую поцелуй, ласки, что это я мучаю его, прижимаясь затвердевшими сосками.

До поры до времени… руки ложатся на мои ягодицы, и Андрей медленно входит в меня. Я резко выдыхаю, и он останавливается.

– Больно?

– Не-е-е-т, – это почти стон отчаяния. Неужели он способен сейчас остановиться, сказать «ой нет, все-таки нельзя» и пойти делать бутерброды?

Тогда похищение закончится убийством, и меня даже оправдают, потому что это самооборона.

Я прислушиваюсь к ощущениям, ловлю вспышки наслаждения и отстраненно думаю о том, что вот так секс чувствуется совсем по-другому. Проникновение глубже, ярче. Я могу двигаться так, как хочу, а хочу я с каждой секундой сильнее. Это наркотик: не только чувствовать удовольствие, но и видеть его у партнера. Сейчас Андрей не может контролировать ситуацию. Или не хочет…

Я покрываю поцелуями его шею, оказывается, это очень удобно делать, если ты сверху. Внизу живота зарождается уже знакомое сладкое напряжение. Я знаю, что стоит несколько раз выгнуться, сжимая его член внутри себя, и наступит долгожданная развязка, но медлю. Мне хочется сейчас увидеть то, что Андрей видел в наш первый раз – его удовольствие.

Он, кажется, это понимает, потому что губ касается легкая улыбка.

– Вот, значит, как, – медленно тянет он.

И… видят все боги этого мира, то, что он делает, нечестно! И неспортивно, и возмутительно, и…

Дыхание срывается, когда его рука проникает между нашими телами и пальцы ложатся на клитор, сжимают, гладят, в мгновение ока отключают мне голову, самоконтроль, да и все тело. Я обнимаю мужчину за шею – и срываюсь, стону сквозь сжатые зубы, погружаюсь в тягучее яркое удовольствие. Отстраненно, словно это происходит не со мной, чувствую и его удовольствие.

Сквозь туман и приятные отголоски оргазма в теле, хранящем воспоминание о пережитом наслаждении, сил хватает лишь на то, чтобы лечь прямо на пол у камина. Не заботясь ни об одежде, ни о чем-то другом. Я нахожусь между сном и явью, лежу, жмурясь, как сытая кошка на солнечном пятачке.

И вывожу пальцем невидимые буквы на полу.

– Что ты там пишешь? Новый рассказ?

Рука Андрея рисует контуры моего тела. Приятно, но не так, как совсем недавно. Скорее, приятно от неожиданной человеческой ласки.

– «Гарри Поттера» смотрел? Пишу пальцем по пыльному полу «С днем рождения».

– Чего это пыльному, я робота два раза в день запускаю… стоп, у тебя что, день рождения?

Кошу взглядом на часы… ну да, пока еще – день рождения.

– И почему ты не сказала?

– Ты бы купил торт? – фыркнула я.

– Вот вредина. Что ты хочешь в подарок?

«Чтобы ты не уходил и не отдавал меня отцу», – думаю я, но не решаюсь произнести это вслух.

– Познакомь с собакой.

– С собакой? Серьезно? Тебе двадцать три, а ты хочешь просто поиграться с собакой?

– У меня все есть. Вернее… может, и не все, но я могу взять кредитку и купить то, что мне хочется. А вот собаки нет.

– Ты можешь купить и собаку.

– Я могу и проститута вызвать. Но, почему-то, думаю о тебе.

– Давно?

– Что? – Я поворачиваюсь. – Ты издеваешься?! Давно! Уж с пару недель точно, сложно, знаешь ли, не заметить, что тебя засунули в багажник и увезли к черту на куличики.

Я кладу голову ему на плечо. Отчасти потому что мне хочется снова прижаться к твердому горячему телу, отчасти потому что я немного боюсь, что Андрей решит, будто я злюсь.

– Да-а-а, с похищением вышла промашка.

– Ну, ты хорошо начал.

– Да и кончил нормально.

Я краснею и запускаю в его бок ногти, чтобы не зазнавался.

– Вообще я планировал все не так. Когда я думал о тебе и своих планах, я представлял себе такое садистское удовольствие от твоих страданий. Ну… без жести, конечно, но не могу не признать, что мысль о том, как ты умоляешь меня дать тебе воды или поесть, прячешься в темный угол при виде меня, мелькала. И приносила определенное удовольствие.

– И что? – Я поднимаю голову.

Мне правда интересно. Я пытаюсь вспомнить, в какой момент все пошло не по плану, но не могу. Кажется, что страха при виде Андрея и не было, хотя я точно знаю, что он был очень близок к исполнению плана.

– И что, – передразнивает он меня. – Клубничку хочешь?

– У нас нет клубники.

– Есть. Я купил.

Андрей поднимается, но я его останавливаю.

– Не хочу. Не уходи.

– Надо спать.

– А подарок? Поиграть с собакой?

– Что, сейчас?

– До конца дня рождения осталось чуть-чуть.

– Тогда собирайся, – кивает он.

И я быстро одеваюсь, боясь, что Андрей передумает. Мы выходим на улицу, где завывает совсем не осенний ветер. Направляемся к гаражу, откуда уже слышен лай и скреб.

– Он дурной, но добрый, – говорит Тихомиров. – Не бойся, главное. Дай ему себя обнюхать.

Когда он отпирает багаж, навстречу выбегает взъерошенный серый пес, словно сошедший с рекламы собачьего корма. Он – самая очаровательная дворняга, которую я видела. Прыгает на Андрея, ластится, трется головой о его руки, бешено виляя хвостом. И Андрей с удовольствием его гладит, чешет за ушами, треплет по холке. Безумно здорово наблюдать за общением мужчины и собаки. За его нежностью, любовью к крошечному живому существу. И бесконечной преданностью пса приютившему его человеку.

– Ну, Дружок, смотри, это Лиана. Она хорошая. Давай, поиграй с ней.

Сначала собака обнюхивает меня настороженно, но присутствие Андрея его успокаивает. Я протягиваю ладошку, чтобы пес мог обнюхать меня, а потом несмело глажу между ушей. Рука дрожит, я боюсь собак, но в то же время ощущение нереальное!

Мне всегда хотелось собаку. Я воображала, как буду ее любить, как мы станем лучшими друзьями. С замиранием сердца смотрела забавные видео о питомцах. Но мама была непреклонна: шерсти в доме она не потерпит. Да и папа не приходил в восторг от идеи.

Говорят, животные тонко чувствуют настрой человека. Некоторое время я просто глажу пса, привыкаю к его присутствию и наслаждаюсь ощущением мягкой шелковистой шерстки. А он привыкает ко мне, подставляет голову, внимательно смотрит и шевелит ушами, будто вслушиваясь в неуловимые звуки.

– Видишь, в нем нет ничего страшного. И лапа зажила.

– А хозяева не нашлись?

Андрей качает головой.

– Я разместил объявления в соцсетях, но никто не обратился. Он беспородный. Вряд ли кто-то хватится.

Словно поняв, о чем речь, пес вдруг прижимается ко мне мордой. Я осторожно обнимаю его за шею, ощутив прилив нежности к маленькой бедной собаке, которая потеряла хозяев.

– Идем, поиграем с ним. Он любит бегать за палкой.

Следующий час я чувствую себя ребенком, и мне плевать. Я бросаю палку, пес ее приносит – и получает порцию чесания. Задрав хвост, со светящимися от счастья глазами, собака бегает вокруг нас, прыгает на Андрея и валяется в песке, поднимая песчаные мини-бури. Вскоре он уже знает наши различия: я щедра на ласку и поглаживания, а Андрей – сдержанный, но и ласки у него приятнее. Только он может чесать за ухом так, что у пса закатываются от удовольствия глаза.

Но с нами обоими весело играть, и, кажется, энергии в собаке столько, что он способен всю ночь носиться по пляжу. Но у меня не так много сил.

– Мы не можем взять его в дом? – спрашиваю я.

Но Андрей отказывается.

– Дом не подходит для собаки. Ему хорошо в гараже, там родная лежанка, миски с вкусняшками, есть, где попрыгать и нечего разбивать. Я закажу для него большую будку.

Я улыбаюсь.

– Ты не отдашь его?

– Никто не просит. – Андрей пожимает плечами. – Не выкидывать же тварюшку.

Но я вижу, что пес ему нравится. А он нравится псу.

Мы возвращаемся в дом, и меня накрывает страхом. Я ужасно боюсь снова остаться одна, запертой на чердаке.

– Мы можем остаться здесь?

– Здесь? – Он удивленно на меня смотрит. – В гостиной?

– Да. Я… не хочу на чердак.

Взгляд Тихомирова теплеет.

– Здесь негде спать, только на полу.

– И что? Я не привередлива.

Пока я раздеваюсь, он включает камин и укладывает на и без того мягкий ковер одеяло с подушками. Постель получается немного несуразная, импровизированная, но безумно уютная. Отблески пламени белоснежный цвет белья превращают в огненно-оранжевый.

Хотя на самом деле я радуюсь тому, что подушек на полу две. Значит, он не собирается уходить. Значит, я не одна.