13. Комсомольцы-добровольцы

Эк его разобрало. Что же там случилось-то такое, что обкомовский стручок так разволновался?

— Я Брагин Егор Андреевич, — отвечаю я сдержанно и без раболепия. — Сегодня мой первый рабочий день. Теперь, пожалуйста, объясните в чём дело и, если можно, уберите от меня руки, а то с такими замашками под суд, возможно, вы гораздо раньше пойдёте, хотя бы под товарищеский.

Девчонки ахают, а хрен обкомовский конкретно подвисает. А может просто воздуха побольше всасывает, чтоб завизжать и засвистеть, как Соловей-Разбойник. Глаза его делаются страшно большими и выпуклыми, будто что-то их выдавливает из черепа. Вероятно, огромное ЧСВ, чувство собственной важности.

Как ни странно, это напряжение выливается в пшик:

— Щенок, — цедит он сквозь зубы, стравливая гнев и неохотно убирает руки.

И тут же серые водянистые глаза возвращаются в орбиты, ноздри успокаиваются и уже не трепещут, как у оленя, а крупные конопушки, рассыпанные по широким монгольским скулам светлеют. Неужели? Приступ бешенства закончился? Прекрасная работа по управлению гневом.

— Иди за мной! — приказывает он и направляется к двери.

Я, обернувшись, бросаю взгляд на трёх своих комитетчиц. Они стоят, как мешком прихлопнутые и пучат глаза. Хорошие девушки, толковые.

— Я прошу прощения, — говорю я, когда мы спускаемся по лестнице. — Вы бы не могли сказать имя и отчество, а то неудобно как-то по фамилии.

— Знать надо вышестоящее начальство, — презрительно бросает он. — Эдуард Фридрикович.

— Что же, очень приятно. Будем знакомы.

— Ничего приятного, — довольно резко отвечает он. — Любуйся, комсорг! Вот, как ты решил дела вести, да? Ничего, на бюро обкома мы обязательно обсудим этот вопиющий случай.

Он протягивает руку и я любуюсь. На стене красуется стенд с красивой красной надписью: «Комсомольская организация Швейной фабрики „Сибирячка“». Там размещена всякая белиберда — почётные грамоты, машинописные тексты, фотографии неизвестных мне людей, фотографии субботников, листок «Комсомольского прожектора» и большой портрет лысого человека с лукавыми глазами и улыбкой. И, собственно, на нём так и написано чёрной блестящей краской: «Лысый х*й».

Свежо. А, главное, смело.

— Ты уже всё утро здесь, а вот это безобразие до сих пор не убрано! Немедленно решай, иначе я это так не оставлю!

Да уж, кто же это покусился на Ильича? Поколение вандалов.

— Надо выяснить, — размышляю я вслух, — кто имеет доступ к чёрной краске.

— А это кузбасслак, между прочим, его попробуй ещё ототри. Давай, чего смотришь, решай проблему, комсорг, твою мать!

Опять начинает заводиться, раскручивая маховик своего психоза. Был у нас сержант точно такой же в школе. Орал, пыжился строил из себя не пойми кого, усами шевелил, рыжими, кстати. А потом мы с пацанами как-то раз устроили ему тёмную, и человек моментально переменился, открыл в себе скрытые резервы дружелюбия и эмпатии.

Я смотрю в глаза этому Снежинскому и размышляю, что мне сделать — дать ему в морду или озадачить девчат поисками растворителя либо исполнителя.

— При чём здесь буржуазия, я не понял? Это же простой вандализм. В худшем случае антисоветчина. Вы на каком основании меня сукой буржуазной назвали да ещё и в присутствии товарищей?

— Что?! — в очередной раз задыхается он.

Я не отвечаю, а молча бью локтем в нос. Не ему конечно, а портрету дедушки Ленина. Стекло со звоном разлетается. Снежинский вздрагивает, а я поворачиваюсь лицом к стенду и аккуратно вынимаю из рамы оставшиеся осколки.

— Вот, — киваю я на вождя мирового пролетариата. — Смотрите, проблема решена. Так будет и с остальными задачами, не сомневайтесь, Эдуард Фридрикович. А кощунника и осквернителя мы найдём, обязательно найдём. И стекольщика направим. Так что, давайте уже дружить. Мне с вами ссориться нужды нет. А вам со мной?

Он ошарашенно смотрит на портрет, потом на меня, потом снова на портрет. А потом разворачивается и идёт к выходу.

— Эдуард Фридрикович, а вы по какому вопросу приходили?

Он даже не оборачивается. Ну что же, не очень приятный человек.

Я возвращаюсь в кабинет. Одна из девчонок с сосредоточенным лицом разговаривает по телефону. Увидев меня, она сразу оживляется:

— А вот он, вот он зашёл как раз!

Выслушав, что ей говорит собеседник, она протягивает трубку мне.

— Слушаю, Брагин.

— Ты чего там, уже в конфликты вступаешь?

— Что вы, Ирина Викторовна, — отвечаю я. — Никаких конфликтов, всё уже улажено. Человек непростой, конечно, но, кажется, вопросов больше нет.

— Ну, хорошо, если так, — усмехается Новицкая. — Вообще-то со Снежинскими уладить всё в принципе невозможно, но молодец, что не растерялся.

— Кто, я? Обижаете, Ирина Викторовна.

— Ну-ну, не зазнавайся, ведь это пока только одна незначительная победа.

— Ладно, не буду. Во сколько вы приедете с товарищами?

— Я одна приеду, — отвечает она. — Собирай комитет на шестнадцать часов.

— Понятно. Ладно, будем рады вас видеть.

— Голос-то нерадостный что-то. Расстроился, что каланча твоя уехала?

— Ирина Викторовна, — говорю я со смехом. — Вы, как всегда, в самую суть проблемы зрите. Восхищаюсь я вашей прозорливостью.

— Ну-ну, бесстыжая рожа. Рад небось, что здесь у тебя одни девки кругом, да ещё и в подчинении?

— Вы же знаете, для меня на первом месте всегда стоит дело. Решения съезда ВЛКСМ. А всё остальное вторично. Кроме… В общем за одним единственным исключением.

— На меня поди намекаешь?

— Разумеется, — подтверждаю я.

— То-то же, — усмехается Новицкая. — Ладно, всё. До встречи.

Я кладу трубку на рычаг.

— Ну что, девушки, давайте знакомиться? Я Егор. А вы кто?

Положение у нас вырисовывается следующее. В комсомольской организации швейной фабрики на учёте состоит восемьсот тридцать девять комсомольцев в тридцати пяти первичных организациях.

Комитет комсомола складывается из тринадцати человек — секретаря, заместителя секретаря, начальника штаба «Комсомольского прожектора» и заведующих секторами. Секторов у нас десять, а именно сектор политического образования, сектор учёта, производственный, учебный, спортивный, шефский, бытовой, культурно-массовый, и наставнический. В общем, целая орава комитетчиков, а ещё и в «Прожекторе» работают пятеро. Зачем столько…

Освобождённый работник один, только я. Остальные совмещают основную работу с общественной, но, насколько я понимаю, не слишком перенапрягаются на рабочих местах. Парней в комитете теперь двое, со мной. Есть ещё некий Валера Кулисевич, зав производственным сектором. Он из бригады наладчиков, очень серьёзный парень. В отличие от меня. Остальные — барышни.

Галя Алёшина мой зам — щуплая долговязая шатенка с двумя хвостиками. На вид ей лет двадцать семь, она носит очки, у неё острый, наверняка холодный носик, тонкие губки, большие глаза и очень серьёзный взгляд. И никаких следов косметики.

Аня Кузьмищева, крупная, пышущая энергией блондинка с сочными, чуть не лопающимися и постоянно улыбающимися, губами, возглавляет сектор учёта. Похоже, та ещё хохотушка.

И третья из присутствующих — Настя Курганова, начальник штаба «Прожектора». Миниатюрная брюнетка с короткой стрижкой «под мальчика». Она, в общем-то, даже немного напоминает мальчика. На ней клетчатая мужская рубашка и брюки.

— Девочки, — спрашиваю я, когда мы заканчиваем знакомиться. — У вас тут как заведено, на «ты», надеюсь?

— Конечно, Егор Андреевич.

— Тогда давайте просто Егор и тоже на «ты».

Они переглядываются.

— Галя, — обращаюсь я к своей заместительнице, — оповести, пожалуйста, всех членов комитета, что сегодня в шестнадцать часов у нас внеплановое собрание. Будет первый секретарь горкома.

— А Снежинский? — спрашивает она.

— Надеюсь, нет, — качаю я головой.

Девчонки хохочут.

— Егор Андреевич, — заливается смехом крупная Аня. — А лихо вы его отбрили. И правильно, а то он совсем уже охамел.

— А что он здесь делал? — интересуюсь я. — И кто он вообще такой. Сказал, что из обкома Комсомола.

— Да, зам заведующего производственным отделом. Он у нас передовиков курирует.

— А чего злой такой? На такого посмотришь, вообще работать не захочешь, не то что передовиком становиться.

Девчонки опять смеются.

— Какой вы весёлый секретарь, Егор Андреевич. Это здорово, мы вас любить будем. Всей комсомольской организацией.

Снова смех. Ну ладно, всё-таки, это приятнее, чем слёзы.

— А сколько вам лет?

— Так, девочки, давайте поддерживать дух товарищества и боевого комсомольского братства, а не бюрократической надстройки. Мы же договорились по имени и на «ты». А лет мне семнадцать.

— Ого…

Они замолкают и внимательно меня разглядывают. Теперь, буквально новыми глазами.

— Какой молодой и на ответственную должность.

— Да, молодой, но у меня сердце старика, а что касается ответственности, то она просто зашкаливает. Тем не менее, я буду остро нуждаться в вашей всесторонней помощи и поддержке. Надеюсь их от вас получить.

— Конечно, в нас не сомневайтесь, — говорит Настя, та, что из «Прожектора». — Но только нам от вас тоже нужна поддержка и всесторонняя помощь. У нас вот в штабе, например, работа очень сложная и люди её, как правило, не понимают или даже не одобряют. Особенно руководители низшего и среднего звена. И чтобы их убедить, нужно бывает применять весь свой опыт, вес и знания.

— Могу обещать, что всячески буду способствовать и помогать изо всех сил.

Настя кивает, но вряд ли мои посулы выглядят так уж убедительно. Тем более слишком активный «Прожектор» — та ещё заноза. Надо куда-то её перевести на повышение…

На столе звонит телефон. Галя смотрит на меня вопросительно. Я киваю, чтобы она ответила.

— Комитет комсомола, — говорит она. — Да, Олег Константинович, здесь, передо мной стоит… Поняла… Хорошо…

Она кладёт трубку.

— Егор… это вас… то есть тебя. Директор звонил, просит, чтобы ты прямо сейчас к нему зашёл. Хочет познакомиться.

— Отлично. Я и сам хочу. Подскажите мне только, где его кабинет находится.

Мне подсказывают и я иду. Прохожу мимо Ильича, лишённого стекла с неуважительной надписью и двигаю в приёмную.

— Здравствуйте. Я Брагин, новый комсорг.

Секретарша с любопытством меня осматривает и разрешает пройти в кабинет. Я прохожу и оказываюсь в довольно просторном помещении, отделанном некрасивыми деревянными панелями. За рабочим столом сидит крупный мужчина лет пятидесяти. Ровесники, значит.

Голова гладко выбрита, черты лица довольно крупные, практически монументальные. Он встаёт из-за стола и делает пару шагов навстречу мне. Действительно, человек-монумент, прям-таки каменный гость, командор. От его шагов пол дрожит.

— А вот и Егор, — говорит другой человек, тоже находящийся в кабинете. — Знакомьтесь, товарищи.

Этот другой человек — не кто иной, как Куренков. Неожиданная расстановка, однако.

Рукопожатие у директора крепкое, соответствующее фигуре, но мои кости выдерживают и остаются целыми.

— Очень приятно познакомиться, Олег Константинович, — по-рабочему сдержанно заявляю я. — И вас, Роман Александрович, очень рад видеть.

— Присаживайся, — указывает директор на место у приставного стола. Я сажусь и оказываюсь напротив Куренкова.

Похоже, работа здесь уже какая-то ведётся и начинать нужно будет не с нуля. Теперь, собственно, понятно, где истоки такого щедрого предложения от Вали Куренковой. Батя её спроектировал всю эту конфигурацию.

— Ну что же, — улыбается Роман. — могу с радостью сказать, что уже долго ждал этой встречи. Того, как мы обсудим все дела и начнём уже извлекать выгоду. Олег Константинович, могу порекомендовать Брагина, как отличного организатора. Мне уже доводилось работать с ним по другим направлениям, и я остался доволен. Так что пусть вас не смущает его юный возраст. Ему достанет умения руководить вашей большой комсомольской организацией и другой стороной, скрытой от посторонних глаз, но очень важной для всех нас.

— Что скажешь? — кивает мне Ярцев. — Справишься?

— Справлюсь, — говорю я твёрдо. — Хоть мы и не обсуждали ничего заранее, главную свою задачу вижу в том, наладить или усовершенствовать бизнес-процессы и постараться вывести производство на новый уровень прибыли.

— Хорошо, — соглашается директор. — Тогда тебе и карты в руки.

Немного двусмысленно с картами. Я улыбаюсь.

— А вот в карты с ним лучше не играть, — тоже улыбается Куренков. — Не советую.

— Ну, вы уж меня шулером не выставляйте, Роман Александрович — качаю я головой. — С кем можно обсудить нынешнее положение вещей? Для того, чтобы начать входить в курс.

— Да, со мной и с зам по сбыту. Завтра проведём совещание на троих и всё тебе расскажем.

На том и останавливаемся. Мы ещё како-то время разговариваем, а потом прощаемся. Выходим от директора вместе с Куренковым.

— Роман Александрович, — качаю я головой, — а вы великий комбинатор. Главное, меня даже не спросили. Странно, почему заранее не обсудили? Не были уверены?

— А чего спрашивать, и так с тобой всё ясно, — хмыкает он. — Как это ты там задвинул, налаживать бизнес-процессы? Вот. Надо налаживать, это правильно. Молодец, умеешь сказать красиво и весомо. Вот и давай, налаживай.

— А что там с Самойловым? — меняю я тему. — Вон как долго с вами не виделись. Расскажете уже, что там к чему? Что за чудеса?

— Расскажу, Егор, давай только в более удобной обстановке. Лады?

— Блин, таинственно как. Такое чувство, будто там целый роман. «Война и мир».

— Нет. Просто надо обмозговать ещё кое-что.

— Ну, тогда вот ещё что обмозгуйте. Я, конечно понимаю, корпоративная честь и всё такое, но Печёнкина надо к рукам прибирать. Интегрировать в наши процессы. Его особо и уговаривать не придётся. Ну, и через год надо его в Москву отправлять, либо к праотцам. Про праотцов шутка, конечно, но что-то делать надо.

— Хорошо. Давай мы с тобой встретимся, скажем завтра в обед или послезавтра. И всё обсудим. И про корпоративную честь тоже. Объяснишь, что это за зверь такой.

— Лады, — отвечаю я.

К четырём часам приезжает Новицкая.

— Здравствуйте товарищи. Все здесь? — спрашивает она.

— Все, — отвечаю я. — Галя, протокол.

— Да-да, Егор Андреевич. Я сама буду вести.

— Товарищи, — заявляю я. — Председателем сегодняшнего заседания предлагаю назначить Анастасию Курганову, начальника штаба «Комсомольского прожектора». Секретарём — Галину Алёшину, заместителя секретаря комитета комсомола. Возражения или другие предложения?

Все качают головами.

— Хорошо, — киваю я. — Голосуем. Кто за? Против? Воздержались? Единогласно. Прошу внести в потокол.

Курганова довольно бойко ведёт заседание. Молодец девчонка.

Слово предоставляют Новицкой. Говорит она немного. Характеризует меня с самой лучшей стороны и обещает всем нам помощь горкома.

— Ну, и в завершение своей речи, хочу вручить товарищу Брагину почётные грамоты обкома и горкома.

Вот это поворот…

— И с чего это ты решила мне боевые ордена вернуть? — спрашиваю я, когда иду провожать Ирину к машине. Это ты на фоне отъезда Марты подобрела?

— Так, Брагин, не зли меня. Опять ты меня бесишь, ясно тебе? Завтра вечером придёшь. Оправдываться будешь, а я посмотрю, что с тобой делать.

— Отлучение отменяется?

— Посмотрим на твоё поведение.

— Ты, кстати, говорят сегодня Снежинского победил? С ним надо очень аккуратно себя вести. Он страшно злопамятный. И если на кого начал зубы точить, обязательно вопьётся, да так, что мало не покажется. Подставит, оговорит, скинет и всё такое. Так что имей в виду.

Мало мне уродов, вот ещё один нарисовался.

После работы я ловлю попутку и еду в «Кавказскую кухню». Днём договорился встретиться с Цветом, хочу поговорить по поводу Киргиза. Знаю, разговор непростой и как бы Киргиз ни косячил, для Паши Цвета он всегда будет оставаться близким человеком, почти братом.

Разумеется, никакие сорок пять тысяч я Киргизу отдавать не собираюсь. Поэтому нужно что-то решать. Ведь он придёт и будет требовать. Я бы мог попытаться решить вопрос самостоятельно, так, как сам это вижу ссориться с Цветом мне пока не хочется. Совсем не хочется.

Конечно, врагов у Киргиза хватает, но в случае его безвременной кончины вопросы возникнут и ко мне. В общем посоветоваться надо. Очень хотелось бы закрыть эту тему.

Я выхожу из такси и подхожу к ресторану, проигрывая в голове, с чего я начну. Захожу внутрь, даю себя обыскать и двигаю к Цвету. Вон он сидит чуть в стороне от окна. С каким-то мужиком.

— Привет, — говорю я, подойдя к столу и испытываю трудно скрываемое недоумение. Напротив Цвета сидит Киргиз. Собственной персоной.

— Здорово, Бро, — говорит он с усмешкой. — Ты мне бабки принёс? Ну, давай выкладывая карты на стол.

Вообще-то не принёс…