12. Только я, только ты

Ириш, я всё объясню… Нет, не так. Ириш, это не то, о чём ты подумала… Нет, опять не то… лучше уж так… не виноватая я, он сам… пришёл. Она, в данном случае.

Это было бы смешно, если бы не было так глупо, даже без учёта далеко идущих последствий.

— Подождите, пожалуйста, снаружи, — непонятно к кому обращается Новицкая. — Нам с товарищем Брагиным кое-что обсудить нужно.

— Марта, прошу прощения, я на одну минуточку, — виновато улыбаюсь я. — Ирина Викторовна, это же…

Но Ирина Викторовна меня не слушает, а просто запихивает внутрь.

— Я пока ту девочку поищу, — улыбается и пожимает плечами Марта.

— Ира, ты чего, — пытаюсь взывать я к голосу разума, когда она закрывает дверь. — Это же Марта. Из Риги. Помнишь, я ходил с ней встречаться?

— А, ты, значит уже тогда с ней снюхался?

— Снюхался? Да что с тобой? У нас чисто деловые и дружеские отношения.

— Брагин! Я тебя предупреждала, чтоб никаких других баб? Какие у тебя могут быть с ней дела?

— Да блин! Всё те же, и у меня нет других баб, — развожу я руками.

— Да-да, я заметила. Нет, ладно бы эту каланчу, я бы ещё могла понять, мало ли, может экзотики человеку захотелось, но школьницу?

— Чего школьницу?

— Шпилишь, вот чего.

— Чего делаю? Ты откуда такие словечки знаешь?

— Всё Брагин, с этой минуты отлучаю тебя от тела.

— Нет! — кричу я, как Джимми из «Танцора диско». — Нет, Ира, только не это!

— Не паясничай. Ты как вообще с первым секретарём разговариваешь, комсомолец?!

— Ир, ну харэ. Марта просто чмокнула меня в щёку. Ну, ты же видела.

— Только не нужно вот этих грязных подробностей.

— Она неделю гостила у Платоныча, а я её развлекал, водил…

— Ах, развлекал! Наглец! И ты даже не стыдишься мне об этом рассказывать? Так, с меня хватит!

— Да нет, безо всякого сексуального подтекста! Ну почему ты такая подозрительная! Она пришла с дядей Юрой на выпускной. А завтра утром улетает домой. У неё Олимпиада на носу. Она, правда, запасная, но тренироваться всё равно нужно.

— Хорошо осведомлён, как я посмотрю.

— Я её провёл по школе, она попросила, и в комсомольскую комнату завёл. Всё. Ну, она поблагодарила и поцеловала. В щёку, Карл!

— Чего?!

— Ничего, присказка такая. Она же на западе живёт, у них это принято. Итальянцы вон и с незнакомыми людьми целуются два раза. Два раза до и два раза после — когда встречаются и когда прощаются. И ничего, не поубивали друг друга из ревности, а там Сицилия, горячие страсти и чёрное вино из Аволы.

Новицкая смотрит на меня, как на моль.

— А тут, — не сдаюсь я, — Рыбкина нарисовалась. Открыла дверь и увидела этот невинный дружеский поцелуй.

— И кто такая эта Рыбкина?

— Одноклассница.

— Она что, влюблена в тебя? А впрочем, мне всё равно, как на самом деле. Вот, видишь, грамоты?

Она достаёт из папки два красивых листа с изображением Ленина, знамён и золотыми надписями «Почётная грамота».

— Из горкома и обкома. Это тебе. Держи. А, нет погоди.

Она кладёт папку на стол и рвёт на две части мои награды.

— Ирка! — восклицаю я. — Ну ты чего такая дура!

Грамот мне не жаль, а вот то, что она мне не верит, вызывает раздражение.

— Поздравляю с окончанием школы, кстати, — говорит она, как ни в чём не бывало. — Теперь ты уже не ребёнок, получишь аттестат половой зрелости и можешь начинать активную половую жизнь. Ой, ты что, уже начал? Ну ладно. Надеюсь, завтра увидеть тебя в комитете комсомола Швейной фабрики. У нас там будет выездное бюро.

Сказав это, она открывает дверь и выходит из комнаты.

— Андрей Михайлович, я Брагину грамоты уже вручила. Остальным сам вручишь. Дел много, решила не оставаться на ваше мероприятие. До свидания, товарищи. Хорошо вам повеселиться.

Она идёт по длинному коридору, строго и принципиально стуча своими острыми каблучками, как и следует настоящей революционной комиссарше. Не хватает только кожанки и маузера. Вихри враждебные веют над нами… Вихри веют, а мы с Крикуновым провожаем её долгим, неотрывным взглядом.

— Ну что ж ты так-то, Брагин? — вздыхает он.

Я молчу, а что тут скажешь, что типа ведь я же ничего не сделал?

— Ну, где ты пропал? — спрашивает мама.

— Да, грамоты получал. Первый секретарь лично вручила.

Актовый зал гудит в предвкушении последнего школьного праздника. Лёгкое волнение, звон в голове и чувство свободы. Всё! Глубокий вздох. Теперь над нами ничего не висит и этот страшный чудовищный груз и тяготы школы наконец-то сброшены. Падут оковы и у входа нас встретит радостно свобода…

Милые вы мои и несмышлёные дети. Вся несвобода и весь трындец только начинается. И весь этот праздник не в честь вашего освобождения, совсем нет. Это изощрённое жертвоприношение и жертвы тут вы, ну, и я вместе с вами. И приносят нас в жертву действительности и всё ускоряющемуся бегу времён.

Я вопросительно киваю Марте, она в ответ лишь пожимает плечами. Прохожу на своё место и сажусь рядом с Рыбкиной. Она бросает на меня сердитый взгляд и отворачивается.

— Ну что ты надулась, как мышь на крупу? — спрашиваю я.

Она резко оборачивается и глаза её расширяются, типа нихрена себе, какая наглость! По её представлениям я должен был бы говорить что-то совсем другое. А мне делается смешно, и я начинаю смеяться, сначала тихонько, а потом уже ржу в голос.

Все присутствующие здесь учителя оборачиваются и с неодобрением, с порицанием и ещё с чем-то там смотрят на меня, и мне кажется, что все они одновременно начинают высказывать своё неудовольствие:

— Слишком много баб вокруг тебя! Достало!

— Ты с Рыбкиной своей заколебал уже!

— И Печёнкина в твоей жизни слишком много! И покера!

— И вообще, как ты живёшь! Сплошная гонка!

— Ты безмозглый и совершенно невзрослый! Подполковник, называется!

Ладно вам, чего накинулись? Тоже мне, учителя… Когда-нибудь, может, и я изменюсь. А пока имеем то, что имеем. Вот такой я есть. Я, может, и здесь-то оказался, потому что не соответствовал чьим-то строгим представлениям. Так что, если не хотите…

— Так, успокаиваемся все! — раздаётся строгий голос Крикунова и прерывает мой воображаемый диалог. — Сейчас выступит директор нашей школы Валеева Алевтина Ивановна.

Она поднимается на сцену, окидывает присутствующих тёплым взглядом и начинает речь:

— Дорогие выпускники, дорогие родители, дорогие коллеги учителя. Сегодня у нас очень радостный и немного грустный день…

— Наталья, — говорю я, чуть наклоняясь к Рыбкиной.

Она смотрит с опасением, не зная, чего ещё от меня ждать.

— Марта моя приятельница, даже подруга, но никакой плотской любви между нами нет. У меня с тобой и то гораздо больше секса было, а с ней вообще только дружеский чмок, почти без соприкосновения.

— Что ты несёшь!

Она моментально краснеет и, вжав голову в плечи осторожно оглядывается, проверяя, не слышал ли кто-нибудь мои слова.

— Я тебя видел голой почти дважды, — шепчу я, целовал… ну, и ещё кое-что. Ты сама знаешь. Так что…

— Прекрати, — шепчет она.

— Это просто, чтобы ты знала про Марту. Ничего подобного, прикинь. Это дочь Большаковского друга из Риги. Завтра, кстати, она уезжает. Так что не думай, я веду жизнь монаха и не отвечаю на проявления твоих чувств не потому, что имею другую привязанность, а лишь потому, что слишком хорошо знаю жизнь.

— Знаток, — отвечает Рыбкина изрядно приободряясь. — Мне это не интересно.

И чуть помолчав, добавляет:

— Монах в синих штанах.

— Ладно, — пожимаю я плечами. — Не забудь, что вальс ты обещала мне.

— Когда это? — фыркает она.

— Когда про Ростову сочинение писали.

— А я, чтобы ты знал, уезжаю в Новосибирск.

— Вот и правильно, съезди, развейся. Хороший город, много всего интересного. В оперу можешь сходить. Но это же после вальса будет?

— Да, только я не на экскурсию еду, а поступать.

— Ты же в наш универ хотела, — удивляюсь я.

— Передумала. Там сильнее программа.

— Ну что же, значит будешь сильной учительницей, — киваю я и понимаю, что эта новость мне совсем не нравится.

Она внимательно следит за моей реакцией и ничего не заметив, поджимает губы. А выпускной набирает обороты и закручивает в свою спираль отчаянно счастливых выпускников.

Всё наладится. Всё всегда налаживается, если перефразировать известное выражение царя Давида. Поэтому все мы веселимся и становимся немного более счастливыми. Особенно те, кто приобщается к заранее принесённому мною шампанскому и армянскому коньяку.

— О! Егорыч! Ну, ты красава, в натуре!

— Ну, а вы как думали! Естественно. Жеж!

После работы, так сказать, по секциям, учителя и выпускники возвращаются в зал, а родители и гости отправляются восвояси. Наступает время танцев, братаний, примирений и жажды подвигов.

Я прощаюсь с Мартой и договариваюсь созвониться. Деньги на ткань, фурнитуру и нить для джинсов переданы, остаётся освоить производственные мощности, переданные мне Валей Куренковой. Завтра уже нужно идти на фабрику. Вот она свобода, надвигающаяся тень трудовой повинности.

Никаких вальсов и мазурок, разумеется, никто не танцует. Над танцполом, вернее просто полом между двумя массивами кресел в актовом зале, гремит музыка. Бони М, Ирапшн, АББА, Би Джиз и, конечно же Челентано! Матушки свет, «Соли», какой там вальс, вот лучшая песня, рвущая сегодня сердца и заставляющая гореть глаза надеждой и испугом, радостью и немножко тоской:

От первых же звуков сжимается сердце, и я вижу себя хренову тучу лет назад и другую девочку и вот такой же выпускной, полный радости и, чего уж там, восторга и ожиданий… И впервые я чувствую себя не убитым жизнью дядькой, воткнутым в чужое тело, а действительно молодым, юным и полным сил, и планов. Да, планов.

И во что, кстати, они превратились? Некоторых особо одарённых жизнь ничему не учит, и они при первой же возможности начинают строить планы покруче прежних. Во что превратятся новые грандиозные прожекты? Я не знаю… Сейчас мне по барабану. Я тут с детством прощаюсь, если что…

Наташка висит на мне, и очарование этой ночи захватывает нас обоих. Мы движемся то быстро, то медленно, я, то кручу её, то прижимаю к себе, а этот гад Челентано нашёптывает: «Только я, только ты, только ты»… Хорошо, что она слов не понимает… Впрочем, ей и не нужно понимать, и так ведь всё ясно.

У меня едет крыша от жара, от дыхания, от звуков, от ритма и от ощущения того, насколько огромное у меня сердце. И я уже даже говорю себе, что надо плюнуть на все глупости и соображения, просто взять эту сияющую влюблённую девчонку и уже никогда не отпускать от себя. В конце концов, я что не смогу её защитить? Да и что такого ей угрожает? Хватит уже её мучить. Страдает человек.

— Я сейчас приду, — шепчу я ей прямо в ухо, касаясь его губами.

Она кивает и выпускает меня из объятий. Я иду на выход из зала. Мне надо освежиться. Прежде чем выйти, оборачиваюсь и бросаю на неё взгляд. Она болтает с девчонками, такими же как она, юными принцессами…

Спускаясь по лестнице, бросаю взгляд на парня, стоящего у окна на лестничном пролёте. Лицо незнакомое. Явно не из нашего класса и не из параллельного. Может быть из девятого? Странно, я его точно никогда не видел…

Впрочем, слишком долго я о нём не думаю. Мысли перескакивают на что-то другое. На Наташку, на Швейную фабрику, Новицкую, палёный виски, казино и спортивные ставки. А ещё на архитектуру безопасности, в которую хотелось бы включить и Печёнкина.

Мыслей много, ещё и сектанты хреновы нет-нет, да и напомнят о себе. Живёшь-живёшь и даже представить не можешь, что такая хрень творится по всей стране. Куча сект и молодых людей, оказавшихся в их сетях. Тьфу.

Спускаюсь с пятого на третий этаж и иду по длинному коридору. Все наверху, здесь никого. В туалете страшно накурено. Кажется, сегодня никого и не гоняют. Праздник непослушания. Мы ж типа уже взрослые…

Ну что, Рыбкина, добилась своего? Терпенье и труд всё перетрут? Ладно, ведь как мы хорошо помним, самое дорогое у человека жизнь и прожить её надо так… Впрочем, я уже об этом говорил.

Я выхожу из туалета и… тут же получаю удар под дых. Ого! Как они подкрались? Я вообще ничего не слышал. Пока пытаюсь разогнуться, получаю ещё несколько тумаков. Рука загибается за спину, а лицо практически втыкается в пол. Серьёзные ребята. Кто такие? Какого хрена? В рот засовывают тряпку. Твою ж дивизию.

Меня выводят не через главный вход, а проводят мимо столовой и ведут к боковой двери у спортзала. Мы выходим в прохладу ночи, двигаясь довольно быстро и заходим за угол школы. Там стоит машина. Кажется, я её знаю. Это серая «буханка» с красными крестами.

И ребятишки, похоже те же самые. Техничные ребятишки. И чьи же они? Цвета? Зачем бы ему было устраивать такое шоу. Если бы появились вопросы, решить их можно было куда проще.

Совершенно ясно, что это и не Айгуль. Остаётся её брателло. Киргиз, спасённый мною от мучений с, возможно, смертельным исходом. Ну что же, по крайней мере, ясно, что чувства благодарности он ко мне не испытывает. Вот говорила же моя теперь уже бывшая жена, не делай добра, не получишь г**на. А я не верил, балбес великовозрастный.

Не могу сказать, что душа моя очерствела настолько, чтобы не чувствовать страха. Признаюсь, чувствую я себя не очень уверенно. Поэтому предстоящая встреча вызывает у меня серьёзное беспокойство, и адреналин заставляет сердце работать на повышенных оборотах.

Мы приезжаем на место и въезжаем во двор. Ну и где же нам встречаться с Киргизом, как не в бане? Давненько я бани не посещал… Здесь рядышком и знакомый мне угольный склад, хранивший его клад. Немой укор, так сказать. Сейчас темно, поэтому как выглядит двор летом, я рассмотреть не могу. Да мне и не до этого сейчас.

Меня проводят по двору и заводят в баню. Пахнет берёзовыми вениками. Под потолком горит тусклая лампочка. Через пару минут заходит Киргиз. Не здоровается. Садится на скамью, на меня не смотрит.

— Здорово, — говорю я и тоже сажусь на скамью, только не на ту же, а на другую.

Киргиз поворачивается ко мне. Лицо спокойное, суровое, без эмоций. Взгляд холодный, неприступный.

— Вот, что я тебе скажу, Бро, — начинает он. — План был такой. Перерезать тебе глотку там же в туалете и бросить подыхать у параши, чего ты, собственно и заслуживаешь.

Отличный план. Фантастически прекрасный. Спасибо, что поделился…

— Но тут вмешались эти конченные у*бки. Сатанисты они или просто припи**нутые, науке неизвестно, но известно другое. Ты повёл себя не как сука. Меня это удивило, учитывая наши взаимные обещания.

Я молчу, вслух ничего не говорю. Слушаю.

— Ты меня озадачил, — продолжает Киргиз. — И, как бы то ни было, не бросил с теми… уродами. За это я плачу тебе тем же, тоже спасаю твою жизнь. Поступаю благородно. Цени. Поэтому ты и не остался на толчке с располосованной глоткой. Так что мы квиты.

Я киваю. Окей, логика есть, но что дальше?

— А дальше, — говорит он, будто читая мои мысли, — полученную жизнь надо суметь сохранить. Я из-за тебя теперь вынужден шкериться от легашей. Так что капусты надо много. Поэтому сделаем так. Ты отдашь мне мои бабки и ещё сверху положишь столько же. А через полгода ещё столько же. К Цвету можешь не бежать, он мне никто. А после того, как он ссучился и с ментами начал дела делать, ему недолго остаётся. Короче, мои бабки завтра. Пятнашку. Вторую пятнашку через неделю. Кент от меня придёт и заберёт. Всё. Теперь вставай и можешь идти. Обсуждать мы ничего не будем. Я сказал, ты услышал.

Он подходит к двери и, открыв её, выходит наружу. Ребятушки, что привезли меня сюда выводят меня за ворота и закрывают их. Отвозить обратно меня никто не собирается. Денег в кармане нет. Отлично. Придётся идти пешком. Твою дивизию. Погуляли. Главное, Рыбкина сделает вполне очевидные выводы. Уже сделала.

Я отправляюсь в путь. Что делать с Киргизом я сейчас думать не хочу. Иду и не думаю ни о чём. Повторяю тот самый маршрут, по которому нёс добычу. Кажется сто лет с тех пор прошло…

Домой я заявляюсь под утро. И сразу падаю на свой диван. Спать остаётся два с половиной часа.

Утром умываюсь, принимаю душ, хватаю свои документы и бегу на Швейную фабрику. На меня уже выписан пропуск. Охранник впускает меня и объясняет, как пройти в комитет комсомола.

Я поднимаюсь по лестнице и вхожу в просторное помещение комитета.

— Здравствуйте, — приветствую я трёх присутствующих девушек. — Я Егор Брагин, ваш Комсорг.

Они отвечают на приветствие и смотрят на меня с интересом. Смотрят, но ничего не говорят. Могли бы сказать что-нибудь, сориентировать меня как-то. Ну ладно, сам спрошу, надо только понять, что именно спрашивать.

— А где у вас отдел кадров? — интересуюсь я. — Думаю, мне туда нужно зайти.

— Да-да, — быстро соглашаются они и кивают очаровательными головками. Блин, у меня что ни головка, то очаровательная.

— Надо спуститься по… — договорить они не успевают, потому что дверь резко распахивается и на пороге появляется молодой мужчина лет тридцати.

Он в костюме, кажется даже импортном, лицо красное, рыжие волосы растрёпаны. Выражение он имеет самое серьёзное.

— Я Снежинский! — заявляет он. — Из обкома Комсомола. Кто комсорг?

— Он, — показывают на меня девушки.

— Ты? — обрушивается на меня этот Нежинский.

— Сегодня мой первый день, — с примирительной улыбкой говорю я. — Чем могу помочь?

— Что?! — взрывается обкомовец. — Помочь? Да ты!!! Да ты у меня комсомольский билет выложишь!

— Погодите, товарищ Снежинский. Сейчас во всём разберёмся, — пытаюсь я его урезонить.

— Ах ты, сука буржуазная! — орёт он и обеими руками хватает меня за грудки. — Под суд пойдёшь, мерзавец! На зону! Да таких, как ты к стенки ставят! Имя!