15. Шкуры неубитых медведей

Я, конечно, как колобок — и от бабушки могу уйти, и от дедушки. Но надо ли? Может, в свете последних событий стоит узнать, чего он хочет, Парашютист этот? Как-то странно он ведёт себя. В прошлый раз, когда мы виделись, он едва в штаны не наделал, а сейчас явно нарушает директиву Цвета и приближается ко мне ближе, чем ему разрешено.

Возможно, там хороводит мой «друг» Киргиз. Что же, посмотрим…

— Ну, ладно, — равнодушно говорю я и пожимаю плечами. — С собакой догуляю, домой её заведу и поедем.

— В тачку, сказал! — наседает серебряная челюсть. — Плохо слышишь, что ли? Или не догоняешь просто?

— Я-то, хорошо слышу, и даже догоняю неплохо, а вот ты походу имеешь когнитивное расстройство. Я же тебе ответил. Значит услышал, то, что ты сказал, правильно?

Я усмехаюсь и поворачиваю в сторону.

— Э! — бросает мне в спину зубастый и, догнав в один, шаг хватает за плечо.

Радж этого допустить никак не может и поэтому моментально оказывается рядом. Он начинает злобно рычать и лаять.

— Тише, Раджа, тише, — успокаиваю его я и, резко повернувшись, сбрасываю руку с плеча. — Ещё раз прикоснёшься, сломаю, авторитетно заявляю.

Для убедительности я заламываю руку зубастому, поворачивая его, как балерину, на сто восемьдесят. Бугай из-за руля устремляется ко мне, но я отпускаю серебряную челюсть прежде, чем тот приближается. Биться с ними я не собираюсь.

— Или ждёте, или сваливаете, всё просто, — говорю я и, как коня, потрепав собаку по холке, веду на прогулку.

Вернувшись через пятнадцать минут, вижу понурых бандосов, ждущих у моря погоды. По моим соображениям, мочить меня Киргиз ещё не готов, поскольку деньги ему, действительно нужны. Так что, посмотрим, чего он хочет.

— Мам, покорми, пожалуйста, Раджа. Я отойду ненадолго, — кричу я, запуская пса домой, и возвращаюсь во двор.

Подхожу к машине и забираюсь на заднее сиденье. Мои сопровождающие тоже садятся в машину. Один — за руль, второй — на место переднего пассажира.

Едем по вечернему городу, правда совсем недолго. Сначала по прямой по 50 лет Октября в сторону больницы, где я лежал с Платонычем. Если честно, такое чувство, будто прошло уже сто лет с тех пор… Потом сворачиваем к Крытому рынку и останавливаемся у «Волны». Это ресторан. Насколько мне известно, далеко не самый лучший.

Это потом, в оптимистичные двухтысячные здесь на некоторое время воцарится гастрономический дух, и каким-то ветром сюда занесёт французского шефа. Правда, еда будет странной и не совсем французской, зато очень дорогой. Но до этого ещё дожить нужно. Ну, а сейчас здесь дух не гастрономический, а базарный. Близость рынка и обилие удачливых купцов из среднеазиатских республик, а также странная, вокзального вида публика, тусующуюся вокруг, всегда рисовали в моём воображении картины из Ростовской жизни. Ростов-папа и всё такое. Как там в песне поётся, «В Ростове шикарные плюхи» …

Мы выходим из машины и идём почему-то не к главному входу, а за угол. А там, пройдя через служебный вход, двигаем по тёмному коридору с крашеными стенами и бетонным полом. Потом мы неожиданно оказываемся на большой и шумной кухне. Стены здесь обложены белым кафелем, повсюду снуют люди в поварских куртках и колпаках, горят конфорки большущих газовых плит, а внушительных размеров электрические котлы парят как пробуждающиеся вулканы.

Мы, как ни в чём не бывало проходим через кухню, преодолевая завесу из пара и запаха солянки. Выходим в вестибюль с туалетами и проходим в дверь с надписью «Не входить». Это небольшой салон или кабинет. В центре стоит стол, покрытый белой скатертью, плотно заставленный блюдами с едой и бокалами. У стены стоит немного просиженный диван с пёстрой обивкой и такое же кресло.

За столом сидит Парашютист.

— Какие люди, — довольно скалится он. — Я уж думал, что ты не придёшь. Что так долго?

Он делает знак моим конвоирам, они отходят в сторонку и садятся на диван.

— Присаживайся к столу, Бро, — продолжает он. — Бери, что на тебя смотрит. Угощайся.

Я сажусь, но на еду, разумеется, не обращаю никакого внимания. Смотрю на Парашютиста, ожидая объяснения.

— Да ты угощайся, чё стесняться-то? Я же тебя приглашаю.

— Так это приглашение было, — усмехаюсь я, — а я думал требование.

— Приглашение, конечно, — фальшиво улыбается он. — А что, ребята перегнули с уговорами?

Я хмыкаю, но ничего не говорю. Из вежливости кладу на тарелку пару тонких ломтиков балыка.

— Я вот решил, — ласково говорит Парашютист, — поближе с тобой познакомиться. Да ты ешь. Водку будешь? Борек, свисни там халдея.

Водитель поднимается с дивана и выходит из зала.

— Мне нельзя после травмы, — отвечаю я, не сводя с него глаз.

Он похож на крестьянина. Прямые соломенные волосы подстрижены не под горшок, конечно, но как-то безыскусно. Водянистые серо-голубые глаза смотрят с хитрецой, мясистые щёки покрыты оспинами.

— Кто не курит и не пьёт, — глумливо хихикает он, — тот здоровеньким помрёт. Так что ли?

— Так мы же не торопимся, — усмехаюсь я. — Поживём — увидим.

— И то верно, — соглашается Парашютист. — Но и часа своего не знаем. Правильно?

— Я молча киваю.

— Ну, и как тебе под Цветом живётся? — двигается он дальше. — Подо мной было бы лучше. Стопудово, отвечаю.

Да ты что? Серьёзно? Желаешь баблишко в свои карманы перенаправить? Ну, ты шустрый малый, вперёд всех подсуетился.

— Хочешь, чтобы я твоим данником стал? — делаю я удивлённое лицо. — А зачем это мне?

— Ну, как зачем? Ты же умный кент, говорят. Платить мне будешь меньше, чем Цвету, охранять тебя лучше, чем он буду, опять же с Киргизом порешаю. Чем плохо? Всяко лучше, чем сейчас. Я же не зверь половину брать.

— А с крышей как? И с крышей порешаешь?

— А-ха-ха, — смеётся он, делая хитрое лицо. — Думаешь, я не знаю, что ты с крышей напрямую завязан? Знаю. Я всё знаю, так что думай. Выгода налицо. Ты ешь-ешь…

— С Киргизом замириться — это дело, конечно, — киваю я. — Парень он толковый и жалко с ним собачиться. Да вот только Цвету это всё не понравится, как пить дать. И как с ним решать? И ещё вопрос немаловажный. Сколько ты хочешь?

— Цвета не бойся, это моя забота. Главное, сам не кипишуй и ничего ему не говори. Он мне дохера бабок должен, так что отдаст тебя в счёт долга. Ты главное не менжуйся, я с ним сам перетру. Так что всё путём будет. Ну как тебе такое?

Он подмигивает и внимательно смотрит мне в глаза. Губы его вроде бы растягиваются в улыбке, да вот только глаза остаются холодными и злыми.

— Красиво всё на словах-то, — задумчиво говорю я, — да вот только жизнь всё расставляет по-своему. А если не сложится у тебя с Цветом? Он явно не в восторге будет. А мне потом как с ним работать? Не, я против него не попру.

— Да говорю тебе, Цвета на бойся. Сегодня он есть, а завтра пойдёт другими делами заниматься. Главное, чтобы мы между собой договорились. Ты, да я.

— Я тебя услышал, — киваю я. — А что с Киргизом? Как с ним решить хочешь?

— Ну, а чё тут решать-то? Пятнадцать штук по-любому вернуть надо, тут хоть как крути. А остальные он простит. Я его попрошу, он ведь в доле со мной будет.

Неужели он серьёзно всё это говорит? Или это типа такая тупая проверка на вшивость? Но с чего бы ему-то меня проверять? Вряд ли ему Цвет бы дал такую команду. И он явно заодно с Киргизом, или, по крайней мере, в одном союзе. Ведь за бабками Киргиза приехал человек Парашютиста.

— Ты подумай, — продолжает он. — Я тебя не тороплю, конечно, хотя времени у нас в обрез.

— Почему? — удивляюсь я.

— Потому, что я буду с Цветом долги выравнивать, так что ясность поскорее нужна. Ну, и ты сам-то подумай, насколько бабок станет больше, когда мы тебе будем лишних двадцать процентов оставлять.

— Не лишних, — качаю я головой.

— Ну вот, сам видишь.

Блин, что за тупая игра. Мне очень хочется встать и отправить этого Парашютиста куда подальше. Ну, ладно он, но Киргиз-то должен понимать, что вот этой лабудой очень сложно будет меня переманить. Невозможно даже.

И зачем им моё согласие, если они считают, что я просто плачу Цвету, а не являюсь его полноправным партнёром? Сами дело вести не умеют и поэтому хотят заручиться моей лояльностью?

Кажется, назревает переворот и мне предстоит пройти через него так, чтобы не оказаться вовлечённым в междоусобную брань криминальных элементов.

— Да ты хавай, малой. Чё, как неродной-то? Ты главное, это… Цвету чтоб ни полслова, понял? Он ведь тебя моментом закопает, если узнает, что ты за его спиной чё-то трёшь.

А тебя не закопает? Ты же видел, что с Сергачом было. Я ничего не отвечаю, пытаясь понять, что делать. Извечный вопрос. Пока решаю, прокручиваю в голове все возможные выходы из ситуации, он гнёт своё:

— Пойми, ему-то похеру, ты дело ведёшь или ещё кто. Незаменимых нет.

— А тебе значит, не похеру? — спрашиваю я.

— Не, ну если ты нормально капусту рубишь, зачем мне тебя убирать, правда? Тем более, как мне сказали, ты пацан правильный, с понятиями. Опять же, без тебя дело встать может, ты же у нас тут специалист.

Так, вообще какая-то хрень пошла. Явно он обо мне ничего не знает, да и вообще о предмете разговора имеет смутное представление. Либо это какая-то подстава, либо ему самому навешали на уши крепкой лапши.

Пока я пытаюсь сообразить, что происходит, открывается дверь и в зал заходит Фриц. Парашютист поднимает на него тяжёлый взгляд недовольного хозяина. Так должно быть он стал бы и на меня смотреть, перейди я к нему в подчинение.

— Ты в уши долбишься-на? — бросает он. — Я тебе, где сказал быть? Тебя чё, в натуре, в розыск подавать надо, мля? С мусорами тебя разыскивать? Ты собрал?

— Не полностью, — начинает отвечать он, оправдываясь. — Тарасов попросил пару дней по…

— Да мне не надо рассказывать, кто и что у тебя попросил! — осаживает его Парашютист. — Смотри, как бы я тебя не попросил под товарняк прыгнуть. Расскажи вон Саньку. И отчёт полный дай.

Фриц отходит к дивану.

— Тупой, в натуре, — качает головой Парашютист. — Только и умеет, что девок портить. Студент, мля. Щас.

Он встаёт из-за стола и подходит к дивану. Идёт очень важно, с чувством собственной значимости, всем видом показывая, какой он охренительно крутой босс. Стало быть, его дружелюбно-заискивающий тон по отношению ко мне, я должен воспринимать, как величайшую милость. Да, так и есть, должно быть.

— Санёк, ну чё этот непуть, блудень в натуре, голимый, добыл чего?

— Ну а чё такого, — обиженно восстаёт Фриц, — он ведь мне прямо…

— Это я тебе прямо сейчас пропишу, ты понял, фуфломёт, в натуре? Иди и уделай его, порви на куски, но, чтобы бабки были, ты въезжаешь? Или отрежь ему что-нибудь. Ясно тебе? Исчезни с глаз моих.

Встретившись с Фрицем взглядом, я ему подмигиваю и тоже поднимаюсь из-за стола.

— Короче, Бро, — снова обращается ко мне Парашютист. — Думай давай, да не затягивай, гляди. Я тебя жду, в натуре, с объятиями. Мораль в том, что не ссы, со мной лучше будет.

Фриц уходит.

— Я слыхал, ты этому олуху, — кивает на дверь Парашютист, — отвёртку в зад вогнал?

— Не сошлись во мнениях, — пожимаю я плечами. — Он тогда сам по себе был.

— Был-был, да это я просто интересуюсь. Ладно. Короче, я тебе всё сказал.

— Я тебя услышал, — повторяю я с серьёзным видом и выхожу из зала.

Выйдя за дверь, я сталкиваюсь с Киргизом. Он явно удивляется, увидев меня.

— Ты чего тут? — спрашивает он.

— Твой новый босс на беседу приглашал, — хмыкаю я.

— Чего? — презрительно щурится он.

— Говорит, надо от Цвета к нему уходить. Вот, никак не пойму, что бы это значило.

— Вот же тупой баран, — зло цедит Киргиз. — Дёргают его за язык.

— Ещё говорит, что с тобой все вопросы уладит. Ну, то есть, наши с тобой дела.

— У меня с тобой никаких дел нет. Ты бабки принёс?

— Нет, — качаю я головой. — Надо ещё несколько деньков. Не успел собрать.

— Сука, Бро, счётчик включу, будешь всю жизнь на меня горбатиться. В прямом смысле, как раб. Даю тебе два дня, потом разговор другой будет. Если будет, конечно.

Он идёт в зал, задев меня плечом и зло хлопает дверью. Везти меня домой никто не собирается, и я иду пешком, благо, здесь по прямой недалеко, минут двенадцать быстрым шагом.

Я останавливаюсь у ближайшего телефон-автомата и набираю номер Цвету. Трубку снимает он сам. Я подробно рассказываю о состоявшемся разговоре.

— Не кипишуй, — говорит он. — Прорвёмся. Пока всё ожидаемо. Надо просто получше подготовиться. Как ты и сказал.

— Ну, скажу прямо, он меня удивил, конечно. Торопится больно, тебе не кажется?

— Парашютист немного туповат, сам видишь. Спит и видит себя паханом всех паханов. Вот и сейчас шкуру неубитого медведя делит. Ладно, ты всё правильно ему сказал.

— Значит, будем делать, как я предложил?

— Посмотрим, — отвечает Цвет. — Сегодня ещё с кентом одним переговорю и решу.

Утром, как только я прихожу на фабрику, меня вызывают к директору на производственное совещание. Помимо него, в кабинете оказывается полный, немного рыхлый человек. Это, похоже, и есть зам по сбыту.

Ему лет сорок, физиономия выглядит самодовольной, губы и глаза едва сдерживают улыбку. Чуть рыжеватые волосы слегка вьются и выглядят непослушными.

Вместе с директором они составляют парочку крайне непохожих друг на друга людей. Один из них твёрдый и монолитный, как скала, а другой мягкий и аморфный, как холодец. Впрочем, это лишь внешность, что там у них внутри, будет ясно несколько позже.

— Это Дмитрий Аркадьевич Спицин, а это Егор Андреевич Брагин, — представляет нас директор.

— Очень приятно.

— Взаимно…

— Ну, что же, — говорит Ярцев, — поскольку мы все в одной лодке, и в общем-то, понимаем, чего хотим добиться, предлагаю говорить прямо и открыто, оставив язык Эзопа.

Мы со сбытовиком киваем.

— Давайте начнём сразу с проблем, — продолжает он, — которые нам предстоит решать в первую очередь. Во-первых, мы подошли к тому, что у нас наметился дефицит сырья. Ткани, фурнитура, да, собственно, и модели. Они не отвечают требованиям времени. Нужно шить джинсовые брюки и куртки. А джинсовой ткани хорошего качества мы не имеем. Заклёпки, замки, этикетки — всё это тоже ненадлежащего качества.

Сбытовик кивает практически после каждого слова директора.

— Следующая проблема, — продолжает тот, — это чрезмерно развившаяся активность «Комсомольского прожектора». Начальник штаба Курганова слишком рьяно занимается поисками нарушений и идёт буквально по пятам за нами. Егор Андреевич, надо будет с ней что-то решать, потому что сейчас она перекраивает графики рабочих смен и нарушает наш, так называемый, ночной процесс. Мы же не можем всех работниц использовать для наших целей, ну, вы понимаете. А она со своими улучшениями и оптимизацией нам все карты путает.

— Совершенно верно, — подтверждает рыхлый зам.

— Ещё у нас намечается проблема со сбытом. Поскольку джинсы по официальным каналам мы продавать не можем, нам нужно выстраивать собственные линии сбыта. Вот, собственно, основные задачи, которые мы надеемся решить с вашей помощью, Егор Андреевич.

— С Кургановой я позанимаюсь, — киваю я. — По остальным позициям… Мне нужно больше информации. Если имеется какая-то отчётность, хотелось бы с ней познакомиться, да и вообще понять более точно, как всё работает.

— Это не вопрос, — кивает Спицын. — Сейчас, прямо после совещания можем всё посмотреть, пройти по цехам, глянуть на склад. Я вам всё расскажу и покажу.

Мы ещё какое-то время обсуждаем наши дела, а потом я ухожу с замом знакомиться с делами. На лестнице мы сталкиваемся с Настей Кургановой.

— Здравствуйте, — говорит она, останавливаясь. — Егор, мне нужно поговорить.

— Привет, Настя, — отвечаю я. — Я сейчас занят с Дмитрием Аркадьевичем. Он согласился познакомить меня с производством. Давай чуть позже поговорим.

Она нетерпеливо поджимает губы.

— Боюсь, — отвечает она, — это не терпит отлагательства. Вопрос серьёзный.

— Ну хорошо, говори, решим его оперативно.

Курганова бросает короткий взгляд на Спицына и мотает головой.

— Нет, это может… В общем, я думаю, нам нужно вызывать ОБХСС. Мы с ребятами кое-что обнаружили…