Глава 14

В этот момент во мне всё обрушается. Падает так, что я это физически чувствую. Соня. Она увидела меня со своим папой. И не просто поцелуй, а почти секс. Это конец… Я быстро слажу с Рината, а он рывком поднимается с кровати. Прячет уже наполовину обмякший член в трусы. Натягивает спортивные штаны, футболку, пока я тоже быстро одеваюсь в первую попавшуюся одежду. – Сука!.. – кидает он сквозь зубы, с силой растирая лицо и таким образом сбрасывая с себя всё прежнее помутнение и остатки сна, и быстро выходит из комнаты, догоняя свою дочь. Сначала я срываюсь за ним, чтобы тоже всё объяснить ей. Но… резко останавливаюсь. Что я скажу ей? Что?.. Слышу, как хлопает входная дверь. Сердце бешено колотится. В голове полный кавардак. Иду в ванную. Умываюсь, чищу лихорадочно зубы. Руки трясутся. Не знаю, от чего больше. Не понимаю пока, что вообще всё это значит. Однозначно это очень, очень плохо. Что Соня застала нас в такой момент. Куда более лучшим вариантом было бы поговори мы с ней, объяви о наших с Ринатом отношениях в разговоре. С аргументами, по душам. Я не знаю, как бы сложилось, но, к примеру, мы могли бы поговорить с ней через месяц отношений. Когда и сами бы уладили всё между собой. Но не так! Я считала себя взрослой до этого? Но сейчас начинаю рыдать как маленький ребёнок. Растерянный, испуганный, загнанный в угол. Я пугаюсь так сильно, что задыхаюсь. Что, если Соня поставит условия Ринату? Что, если я навсегда потеряю и подругу, и этого мужчину? Что, если Ринат поймёт, что я не стою его проблем с любимой дочкой? Что, если я ему буду больше не нужна? Из ванной я бегу в комнату и зачем-то начинаю прибираться. Заправляю кровать, подбираю с пола оставшиеся с ночи фантики от презервативов, убираю свои раскиданные вещи. Наверное, таким образом я пытаюсь отвлечься. Или привести порядок хотя бы в комнате, так как в жизни – полный пиздец. Но мне сейчас необходимо занять чем-то руки и убрать улики того, чем мы с Ринатом занимались в этой квартире на протяжении нескольких дней. Снова слышу хлопок двери, но не спешу выходить в коридор. На ватных ногах я тихо подхожу к двери и, выглядывая из комнаты, прислушиваюсь. Не вернулась ли Соня, чтобы придушить меня за такую подлость и предательство, как она это наверняка видит. Ведь за эти дни мы созванивались, и я нагло врала о том, что сижу дома, врала о контрах со своим отцом, а она поддерживала меня, пока я как сука подлая трахалась с её отцом, нежилась в его объятиях на самом деле… Ринат тяжёлым шагом проходит в гостиную и падает на диван, схватившись за голову. Тормошит волосы со злостью и, тяжело дыша, сидит с закрытыми глаза, как будто что-то обдумывая. Что… что она ему сказала? О чём он думает? На негнущихся ногах я выхожу из комнаты и тихо подхожу ближе. Но не ближе, чем на три метра. Меня всё ещё колотит. Я накручиваю себя так, что уже почти знаю, что сейчас услышу. Слёзы льются неконтролируемо, и я спешу стирать их ладонями с щёк. – Т-ты поговорил с ней? Она сильно злится, да? Ринат шумно протяжно выдыхает, снова растирая руками лицо. – Да. Мне никогда так стыдно не было… пиздец. Я не могу понять чувств отца, которого несовершеннолетняя дочка увидела в такой интимный момент. Зато я сама отлично испытываю стыд, свой. И страх. От него внутренности скручиваются в узел, до тошноты. – И что… что теперь? Всхлипываю и шмыгаю носом, и Ринат резко вскидывает голову. Нахмурено осматривает меня, на его лице я вижу удивление. А потом он встаёт и быстро подходит ко мне. Обнимает своими большими руками, и по ощущениям в этот момент во мне что-то взрывается. Облегчение. Его так много, что сдавливает лёгкие. – А ты-то чего ревёшь? – хрипло спрашивает в мою макушку, пока я вжимаюсь в его грудь лицом и обнимаю его так сильно как могу. Его голос источает такое тепло, хоть он и сам сильно расстроен, что мне хочется разреветься только больше. Но я себя сдерживаю. Соня, получается, тоже ревела? Боже. – Потому что испугалась… – тихо говорю, не вдаваясь в подробности. Но Ринат, кажется, понимает. Его объятия становятся крепче. Теперь, когда я в его руках, резко кажется, что всё будет хорошо. Что мне всё по зубам. Нам. Ощущаю себя буквально за каменной стеной. Понимаю, что на один страх стало меньше, потому что он всё ещё со мной. И похоже, никуда не собирается. – Что она сказала?.. Ринат отвечает не сразу. – Она сказала много чего, Алина. И тебе лучше этого не знать. Потом она наверняка пожалеет о своих слова, а пока… Соне надо отойти. Я поговорю с ней ещё раз. Мужчина отстраняет меня от себя, обхватывая ладонью щёку, и… коротко, но сильно целует. Как будто хочет убедить меня до конца, что для нас с ним ничего не изменилось. Хочет успокоить меня. – Я люблю тебя… – шепчу, обнимая его за шею. Брови Рината сдвигаются на переносицу, взгляд пьянеет. И я целую его сама. Мне не нужен его ответ, мне достаточно его самого, со мной. Он всё ещё со мной, и это значит очень много. *** Следующая встреча с Соней у нас складывается уже через три дня. Она приходит в кафе, где я работаю. Ко мне. Сама. При виде неё я напрягаюсь так, что начинает болеть голова. Все эти дни я хоть и была счастлива, что у нас с Ринатом всё хорошо, то всё равно не могла не думать о подруге, не могла избавиться от тяжести, которая обитала во всём теле. Я чувствовала вину и горечь от того, что, возможно, с этими отношениями я потеряю другого дорогого мне человека. Я пыталась связаться с ней. Писала ей, звонила. Просила со мной поговорить. Писала целые поэмы, пытаясь объясниться. Но ответа не было, хоть она всё это и читала и с Ринатом у них состоялся ещё один разговор. А теперь Соня тут. Роняю тарелку с пирожным, когда вижу подругу. Мрачную. Я никогда её такой разбитой не видела. И мне становится ещё хуже. Соня кивает мне на выход, я говорю коллеге, что отойду, снимаю фартук и быстро выхожу на улицу. Мы с подругой отходим подальше от выхода и первые минуты молчим. Соня всё отводит взгляд и не может посмотреть мне в глаза, а я не знаю, с чего начать, когда она вот так неожиданно передо мной. Между нами неловкость, стыд и вина с моей стороны, непонимание, обида – с её. – Я пришла не ругаться с тобой, – вдруг говорит Соня сипло, смотря себе под ноги. – Если честно, меня вообще папа попросил с тобой поговорить… – Сонь… – делаю шаг к девушке, но она отступает, всё же посмотрев на меня. Теперь я вижу слёзы в её глазах, но не ненависть, которую ожидала увидеть. У самой глаза начинают слезиться. – Я не хотела. То есть хотела… но не этого. Я знаю, ты меня считаешь кем-то похуже шлюхи, но я правда люблю твоего… папу. Он очень… он тот самый для меня, понимаешь? И надеюсь, он меня… – Всё, хватит, – обрывает меня Соня, в её глазах появляется злость. И мне кажется, это гораздо лучше того, что было до неё. – Я знаю, папа у меня крутой, но ты моя подруга! Как вообще тебе в голову пришло… – она протяжно выдыхает, отводит взгляд, – Неважно. Я просто хотела сказать, что вы можете делать всё, что захотите. Это я и папе сказала. Вы оба… взрослые. Я не буду вам мешать как-то, мне просто… надо привыкнуть к такой мысли, если у вас это серьёзно… а насколько я поняла, это так… – Сонь, а что между нами? – спрашиваю тихо, ощущая себя ответчиком на скамье подсудимых. – Ну, подругами мы с тобой вряд ли останемся, – усмехается она. – Я маме пока ничего не говорила. Вот кто будет шокирован ещё больше меня. Я прикусываю губу, потому что понимаю, какой масштаб осуждения будет в дальнейшем, если о нас с Ринатом узнают все. Тётя Жанна. Мама Рината, которую я в детстве тоже как-то раз видела. Мой папа… – Спасибо, Сонь, – насильно обнимаю подругу, хоть та и пытается вырваться. Но я не даю, сжимаю её крепче и насильно люблю, как и её папу поначалу. – Я правда сожалею, что ты узнала обо всём так. Но ты такая взрослая и мудрая, я так горжусь тобой! И, пожалуйста, подумай ещё много раз насчёт нашей дружбы, потому что я очень тебя люблю и не хочу терять… А ещё, – смеюсь нервно, включается та Алина, которая пытается исправить ситуацию дурацким юмором, – обещаю быть для тебя самой хорошей мачехой! – Совсем чокнулась?! – взвизгивает Соня и, наконец, вырывается из моих объятий. Не получилось. Но хоть желание реветь у обоих отпало. Хотя нет. Совсем на долю секунды я замечаю мелькнувшую еле заметную улыбку на губах Сони, как будто её мои слова всё-таки повеселили, и мне сразу становится на полтонны легче. – Идиотка, – выдыхает она возмущённо, разворачивается и быстро уходит. А я улыбаюсь правда как идиотка. Потому что вдруг вспоминаются наши детские ссоры, где мы так же обзывались, психовали, а потом дружили ещё крепче. Сейчас всё по-взрослому. Но у меня стойкое ощущение, что мы ещё протянем друг другу мизинчики. *** Ещё через две недели я решаюсь съездить к отцу. Ринат ни о чём не знает. Я намеренно не сказала ему, ведь наверняка он бы захотел поехать со мной. Это странно, утверждать такое. Но за последние дни я убедилась в этом – он сильно любит всё контролировать, а меня любит контролировать особенно сильно. И хоть сейчас я намерено избавилась от его поддержки, в остальное время я обитаю на седьмом небе от того, что он всегда со мной, за меня, ради меня. Ужасно ревнивый, ужасно заботливый, ужасно озабоченный. И поэтому мне всё ещё кажется, что мы с ним идеальная пара. Сердце колошматит в груди так, словно я иду прыгать с тарзанки. Канат натягивается с каждой ступеней родного вонючего подъезда, я разбегаюсь, и когда отрываю дверь в до боли знакомую квартиру, ощущение, будто спрыгнула. В нос ударяет запах хлорки и жареной рыбы. Непривычно. Слышится бряканье тарелок с кухни. Разуваюсь, подмечая, что пол достаточно чистый и в коридоре всё висит и лежит по своим местам. Обувь аккуратно поставлена. Прохожу на кухню и вижу такую картину: папа стоит у плиты и жарит рыбу, чистый, трезвый. Что повергает меня в шок. И я не могу объяснить это точно, но кажется, я так рада этому, что хочется просто обнять его. Несмотря на всё, что между нами было. Но я не делаю этого. А просто окликаю его. – Пап… Он оборачивается, и его брови удивлённо приподнимаются. Откладывает лопатку, быстро вытирает руки о старый бабушкин фартук, на морщинистых щеках появляется неловкая улыбка. – Дочь? А я тут как раз обед готовлю. Садись. Сейчас есть будем… Я сажусь за стол. И пока он раскладывает рисовую кашу и жареную рыбу по тарелкам, я настраиваюсь. Не помню, готовил ли папа когда-то что-то. Наверное. Когда только умерла мама. А потом я либо питалась сухомяткой, либо что-то училась готовить быстро себе сама. Помню, как приезжала к бабушке и накидывалась на нормальную домашнюю еду, а потом болел живот. Отец садится напротив, ест, в глаза мне не смотрит. А я не узнаю его, и даже не знаю, как с ним, трезвым, разговаривать. – Ты надолго? – вдруг спрашивает, разделывая рыбу и не поднимая глаз. – Я в твоей комнате тоже прибрался. На работу вот устроился. Грузчиком. Зарплата небольшая, но нам хватит. Ты можешь со своей зарплаты за учёбу платить. – Отец, почему ты постоянно говоришь гадости о маме? – игнорируя его поток, спрашиваю то, что хотела. Потому что он говорит вещи, которые не складываются у меня с его образом. Я просто не умею говорить с этим человеком вот так, спокойно, о чём-то. Он замирает на несколько мгновений, а потом продолжает есть. Я уже думаю, что он не ответит, когда отец начинает говорить. – Я любил твою мамку, а она мне изменяла налево и направо. Как ещё мне о ней говорить? Шлюха она. И всё равно любил до последнего вздоха дуру. Я сжимаю губы от такой правды. Вот она, во всей своей непривлекательности. Отец вдруг поднимает взгляд на меня полный слёз. – Аль, прости меня. Возвращайся, а? Я с алкашкой завязал, как стёклышко уже неделю! Не знаю, что сказать поначалу. Это не мой отец. От самого начало до конца. Устроился на работу? Трезвый? Просит меня вернуться? Мотаю головой. И говорю твёрдо, как и хотела. – Я не могу. Сюда я больше не вернусь. Сейчас я живу со своим мужчиной, который, кстати, вдвое меня старше, и даже если вдруг у нас с ним не сложится, я буду снимать квартиру, папа. Буду учиться в университете, буду работать и жить своей жизнью. Я больше не могу тратить её на тебя, даже если ты поклянёшься, что больше не будешь пить. Он кивает, отводя взгляд. Я не вижу в нём агрессии, злости, несогласия. Лишь какое-то печальное смирение, что у самой внутри всё сжимается. Он ничего не спрашивает, не орёт… Только спрашивает, является ли этот мужчина тем, кто приезжал к нему тогда. Я киваю. И больше он ничего не спрашивает. Если бы раньше он начал орать, непременно назвал бы меня шлюхой, то сейчас просто замолкает. И я понимаю. Меня осеняет в этот момент. Это всё Ринат! Это его разговор возымел чудо действие. Уж не знаю, что именно здесь произошло. Но по взгляду своего отца поняла: он и слова не скажет плохого о Ринате, потому что боится и потому что… уважает. Я нахожусь в квартире ещё минут десять. Собираю остатки своих вещей, прощаюсь с квартирой, где выросла, и обуваюсь. Отец выходит в тот самый момент, когда я уже открываю дверь. – Аль, ты приезжай ко мне. Не забывай отца. Одни мы друг у друга остались. Я замираю в дверях, киваю и быстро ухожу. В свою новую взрослую жизнь. С Ринатом.