37

— Лида, это тебя, — вернувшийся на кухню Павел выглядел раздраженным.

— В смысле?

Он не стал ничего объяснять, схватил меня за руку и потащил в холл. У входной двери обнаружился щуплый паренек в обнимку с букетом из бледно-желтых роз и темной планшеткой. При виде меня гость заметно оживился:

— Лидия Васина? Вам цветы. Распишитесь о получении.

— Что? — я даже зависла. Глядела на протянутую мне планшетку и почти не дышала.

Паренек с тоской посмотрел на Павла.

— Спокойно! — поспешил утешить тот. — Девочка просто из деревни. Никогда курьеров не видела.

Он вложил предложенную парнем ручку в мою руку, а потом поднес ее к формуляру:

— Давай, сестренка! Вспоминай буковки.

Под парой раздосадованных взглядов мне таки удалось собраться. Я нацарапала в свободной графе какую-то закорючку, и букет перекочевал в мои руки.

— А это от кого? — наконец додумалась уточнить я.

— Там записка. Посмотрите, — пояснил курьер и тут же вышел.

Я внимательно оглядела полученные розы и таки обнаружила в гуще листвы красивую золоченую картонку.

«Лучшей девушке — лучшие цветы», — гласила записка. А внизу стояла лаконичная подпись — «от Георгия, с нежностью».

— Как это трогательно! — саркастично заметил Павел, который, как оказалось, изучал записку с не меньшим вниманием. — Цветочки и слащавые записочки. И когда ты успела вскружить голову моему шурину?

— Никому я ничего не кружила. Это он сам решил за мной поухаживать. А я, между прочим, настоятельно просила этого не делать.

— Прямо на коленях умоляла? — в тоне Павла послышались пошлые нотки.

Я с трудом удержалась от того, чтобы не треснуть его букетом по голове:

— Если хочешь знать, мне эти дурацкие цветы вообще не нужны!

— Предпочитаешь айфоны и бриллианты? Умерь аппетиты, детка. Мужику надо сначала к тебе привыкнуть, а уж потом и до дорогих подарков дойдет.

— Да за кого ты меня принимаешь? — от охватившей меня ярости даже в ушах зашумело. — Я вообще никогда не пыталась раскручивать парней на презенты. Все, что мне нужно, могу купить сама.

В его глазах колыхнулся неприкрытый цинизм.

— Мы опять в роли оскорбленной в лучших чувствах девственницы?

У меня чуть пар из ноздрей не повалил. Какой же этот Павел отвратительный, мерзкий идиот! Даже не верится, что всего несколько минут назад внутри все замирало при мысли о том, что его ко мне влечет.

— Знаешь, что? А забирай-ка эти цветы себе, — я почти силой втиснула в его руки дурацкий букет. — И передай своему шурину, что я больше не стану говорить ни с одним курьером.

Я развернулась, чтобы вернуться в кухню, но Павел решительно преградил мне путь:

— Постой! Мне этот веник тоже не нужен.

Он попытался всучить цветы обратно, но я всячески сопротивлялась. Мы боролись секунд тридцать, и оба даже вспотели. В итоге Павел прижал меня к стене.

— Ты заберешь эти гребаные цветы, — процедил он мне в ухо. — Заберешь, раз уж заслужила.

— Что ты вообще вытворяешь? — прошипела я. — Если твоя дочь сейчас нас увидит, тебе придется долго с ней объясняться.

— Плевать.

Я вдруг поняла, что он прижимается ко мне всем телом, и в голове даже слегка помутилось. В океане ненависти поднялась волна совершенно другого чувства, под кожей разлился приятный жар. Надо было немедленно это прекратить.

— Хорошо, давай этот чертов букет сюда, — пробормотала я, опустив глаза: мне не хотелось, чтобы Павел догадался о том, как странно на меня действует его близость. — И вызови к обеду Аркадия Матвеевича.

— Зачем?

— Я хочу покататься с Виолой по городу.

Он, словно нехотя, выпустил меня из своих стальных объятий:

— Вот сразу бы так!

Я тихо фыркнула и тут же потащила букет в свою комнату. Надо было поставить его в воду. В голове у меня сложился один весьма интересный план, и для его осуществления было крайне важно сохранить розы в свежем состоянии.

Вернувшись на кухню, я обнаружила, что Павла и след простыл. Этот товарищ, похоже, плевал на правила приличия. Уехал на работу и даже не попрощался — ну как так можно? У меня даже настроение испортилось. К тому же бутербродов пришлось съесть в два раза больше, чем я рассчитывала.

Позавтракав, я и Виола пошли к бассейну и торчали там почти до полудня. День выдался душный, и вылезать из воды не хотелось абсолютно.

Когда Марта Петровна позвала нас обедать, приехал Аркадий Матвеевич. Это оказалось весьма кстати. Я для виду похлопала дверями и ненадолго выскочила во двор, а потом заявилась на кухню с букетом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Марта Петровна, это вам.

Домработница, в этот момент разливающая по тарелкам борщ, даже застыла:

— В честь чего? День рождения у меня только через два месяца.

— Это не от меня, — поспешила пояснить я. — От другого человека. Он попросил сохранить его имя в тайне, но намекнул, что букет — это такая форма извинений. Вроде он в чем-то перед вами провинился и давно собирался попросить прощения. Вот только, видимо, нужных слов так и не подобрал.

Марта Петровна переменилась в лице. Кажется, она сначала даже хотела отказаться от букета, но потом вдруг смягчилась. Отложив половник, забрала у меня розы и тут же поставила их в вазу.

— Красивые! — похвалила цветы Виола.

Марта Петровна нервно дернула плечом:

— Наверное.

Все то время, пока мы ели, домработница слонялась по кухне с каким-то раздосадованным сопеньем. Но когда я и Виола встали из-за стола, она вдруг протянула нам бумажный кулек:

— Передайте этому извергу.

— Кому?

— Аркадию Матвеевичу, будь он не ладен! — домработница вздернула подбородок в заметном раздражении. — Тут пирожки. Я что-то много напекла, вам все равно все не съесть. Пусть хоть этот обормот часть стрескает. Все лучше, чем в мусорку.

Я старательно спрятала улыбку:

— Конечно, передадим. И правда, чего пирожкам портиться?