Глава 26 · Притча о ветчине и о том, что даровано сегодня

Заперев дверь кабинета, принц и Ли Сиань ступили в вечер. Пустынный плац, ещё хранящий дневной жар, сменился тенистой аллеей, ведущей ко дворцу мимо павильона «Лёгких весенних облаков», куда в итоге принц решил поселить своего необычного мастера.

Павильон распологался недалеко от дворца, на пути его ежедневного следования в гарнизон. Двор с домом для хозяина и пристройкой для прислуги, с прудом и раскидистым клёном посередине долго пустовал, и привести его в порядок заняло время. Себе он объяснил это решение просто: раз дал слово защищать её, пусть будет поближе.

Они шли молча, и это молчание не было тягостным — скорее, наполненным. Шелест листвы под ветром звучал как шёлк, скользящий по шёлку.

— Когда я прогуливаюсь с другими девушками, — голос принца нарушил тишину мягко, словно он боялся спугнуть вечер, — они обычно рассказывают о пустяках, смеются. Заполняют пустоту словами.

— Мы не прогуливаемся, ваше высочество, — Ли Сиань слегка вздохнула, поправляя перевязь меча. — Мы возвращаемся домой. Это разные вещи. И я не сильна в беседах.

— А ведь ты ему приглянулась… господину Вану. А я вообще не помню, чтобы кому-то из девушек удавалось затронуть хоть одну струну его души.

Ли Сиань поморщилась, как от кислого:

— Умоляю, только не об этом.

— Ли Сиань, — он остановился на мгновение, заставляя её замедлить шаг, — ты ведь не всю жизнь будешь тренировать солдат и жить в гарнизоне. Когда-нибудь ты захочешь иной, спокойной доли. Это естественно.

— Моя тётушка тоже постоянно это твердила, — в уголках её губ мелькнула тень улыбки, быстро погасшая. — Но моя нынешняя жизнь почти идеальна и вполне спокойна. А что грядёт, никто не знает — туман. У нас на родине говорят так: вчера — лишь разбитая табличка с письменами, завтра — неисписанный свиток, и только сегодня — тушь на кончике кисти. Гадать о будущем — значит разбавлять водой драгоценные чернила настоящего.

— Значит, ты живёшь одним днём?

— А сколькими днями мне стоит жить? — её голос прозвучал ровно, даже отстранённо, но принц, идущий чуть впереди и сбоку, уловил в этом спокойствии звенящую струну. — Если в одно утро я лишилась отца, дома и целого мира, который считала своим?

— Должно быть… это было нелегко.

— Было, — она ненадолго замолчала, глядя, как дорожка уходит под ноги. — Знаете, что помогло мне пережить все эти потери? Один маленький кусочек ветчины.

Принц удивлённо вскинул бровь:

— Ветчина?

— У нас есть поговорка: из любой свинской истории нужно суметь вырезать свой кусок ветчины. Найти хоть что-то доброе, ради чего стоит улыбнуться, даже когда мир рухнул. Это не даёт утонуть в унынии.

— И каков же был твой «кусок ветчины»? В тот день, когда ты всё потеряла?

— Я… — она запнулась, впервые за весь вечер выдав искреннее замешательство. Взгляд скользнул по верхушкам клёнов. — Я бы не хотела говорить об этом. Слишком личное.

— Сорвалась твоя свадьба? — вдруг спросил принц. Спокойно, но в тишине аллеи его вопрос прозвучал как удар гонга.

Ли Сиань вздрогнула, словно он коснулся рукой открытой раны. Она резко повернула голову, вглядываясь в его лицо, пытаясь понять, откуда он знает.

— Тогда всё бы встало на свои места. — Принц говорил мягко, но настойчиво, словно распутывая узел. — И то, что ты тщательно скрываешь своё происхождение. И твоя настороженность… нерасположенность к мужскому полу. Жених был настолько плох?

— Чудовищен, — выдохнула она едва слышно, отводя взгляд в темноту.

Этим одним словом она показала всё: и боль, и унижение, и ту пропасть, из которой ей удалось выбраться с помощью этого маленького кусочка ветчины.