Глава 42 · Глава о пользе молчания и вреде подозрений

В этот миг в распахнутую арку павильона, словно ночные тени, скользнули слуги с лаковыми подносами. Воздух, до этого застывший в напряжении, дрогнул и наполнился новыми, дразнящими запахами: пряным, жгучим дыханием имбиря и чеснока, приторно-сладким дымком утки в медовом соусе и, наконец, горьковато-терпкой свежестью чая «лунцзин», что разливали в пиалы, будто настоянный на сосновых иглах утренний туман.

Ли Сиань откинулась на спинку бамбукового кресла, непроизвольно скрестив руки на груди — жест защиты, возведенный в стену. Звон фарфора и тихий шум шагов на миг вымели из её сознания липкую, как паутина, тоску во взгляде офицера Чжоу. Но стоило слугам исчезнуть, как тишина вернулась, и вместе с ней — его глаза, полные боли и немого укора. «Он и вправду решил, что я могла бы передумать? — подумала она, и эта мысль кольнула острее, чем следовало бы. — Или… он решил, что из двух зол я выберу меньшее?»

Её взгляд упал на принца. Тот сидел напротив, в спокойной, расслабленной позе, и смотрел на неё с тихим интересом. В свете зажженных свечей его лицо казалось ей моложе. «Не зря он спросил тогда, что между нами. Может быть, со стороны и впрямь виднее то, чего не замечаешь, задыхаясь в собственном коконе?»

Когда последний слуга бесшумно растворился в ночи, принц, вопреки ожиданиям, не стал изрекать мудрых истин. Он улыбнулся уголками губ — легко, почти озорно.

— Ну что, суровая и бессердечная женщина, — голос его струился мягко, как ручей по камням, — мы сможем поужинать сегодня спокойно?

Она вскинула на него взгляд, в котором всё ещё тлела искорка недоверия.

— Сможем, — отчеканила она, — если оба помолчим.

— Что ж, пусть будет тишина, — мирно согласился он и первым потянулся к пиале.

Он ел с неторопливым изяществом человека, привыкшего к одиночеству за трапезой. А она сидела, не в силах разомкнуть пальцы, сжимающие подлокотники. Всё это было неправильно. Слишком… сокровенно. Словно они не просто делят ужин, а уже давно делят жизнь.

Время кралось к полуночи. На столе, покрытом лаком, мерцали две высокие свечи, отбрасывая пляшущие тени на раставленные чаши с едой. Принц отпустил последних слуг, и они остались одни под бескрайним куполом неба. В траве неумолчно пели сверчки — тысячи невидимых музыкантов, а высоко в небе зажглись другие, небесные светлячки, стыдливо озаряя двор призрачным, серебристым светом.

Ли Сиань не могла припомнить, чтобы когда-либо прежде она сидела вот так, глубокой ночью, наедине с мужчиной. В одном лишь тонком ночном платье и накинутом халате, на расстоянии вытянутой руки. От этой осознанной, почти пугающей близости по спине пробежал холодок — не страх, а предчувствие чего-то неизбежного, как смена времён года.

Он поймал её взгляд, рассеянно блуждающий по звёздам. В его глазах, в глубине зрачков, плясали отраженные язычки пламени. Не спрашивая позволения, он взял своими палочками нежный кусочек утки, утопающий в тёмном, блестящем соусе, и бережно положил в её пиалу с рисом.

— Попробуй, Сиань, — сказал он тихо, и его голос прозвучал так низко и проникновенно, что по её коже пробежали мурашки, словно кто-то провёл перышком. — Это достойно того, чтобы прервать молчание.

«Вот прекрасно, — с внутренней паникой, замешанной на странном, запретном любопытстве, подумала она. — Сейчас досидимся до того, что он посадит меня на колени и начнет кормить с руки. А потом… перекинёт через плечо, как добычу, и унесет в спальню, и никто даже пикнуть не посмеет».

— Ты брезгуешь? — спросил он, заметив её замешательство. В его голосе не было обиды, лишь констатация факта.

— Я не голодна, — выпалила она первое, что пришло на ум, но тут же, разозлившись на свою трусость, шумно выдохнула. — Нет, я голодна. Но я не могу есть, потому что не понимаю, что здесь происходит. Зачем Вы пришли? Не для того же, чтобы кормить меня уткой?

Принц отложил палочки. Его лицо стало серьёзным.

— А разве я не могу прийти к тебе просто так?

— Можете, — усмехнулась она горько. — Кто ж Вам запретит, Ваше Высочество? Весь двор — Ваш. Весь Китай — Ваш. Но зачем?

Он помедлил с ответом, словно впервые задавал этот вопрос самому себе. Потом откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе и посмотрел на неё с той прямотой, от которой хотелось спрятаться.

— Я пришел, потому что хотел тебя видеть. И спросить, как твои дела. Когда я заходил к тебе в первый раз, несколько дней назад, я хотел того же. Но увидел тебя… с распущенными волосами, с распахнутым воротом платья, и… А до этого я видел, как от тебя выходил офицер Чжоу.

— И? — в её голосе зазвенела сталь.

— Что — и?

— И почему Вам вдруг стало не всё равно? — она подалась вперёд, вкладывая в вопрос всю свою строптивость и усталость одновременно. — Почему это вдруг заняло Вас больше, чем военные походы и государственные дела?

Принц вздохнул и промолчал. В его молчании не было высокомерия, была лишь беспомощность человека, наткнувшегося на загадку, которую она сам не может разгадать.

— А я могу Вам объяснить, — Ли Сиань не стала ждать ответа.

Она положила ладони на прохладную, отполированную тысячами рук столешницу и заговорила ровно, сдерживая рвущийся наружу гнев.

— Вы решили, что я — Ваша вещь. Что, взяв меня в плен, Вы купили не только мой меч, но и мою душу, мои мысли, мое право дышать одним воздухом с тем, с кем захочется. Но у Вас нет на это права. Вы мне не отец, не брат и не муж. Вы — даже не из моего царства. Вы наняли меня тренировать воинов. Я согласилась, поставив условие: не впутывать меня в ваши дворцовые игры. Помнится, тогда, после первых поединков, Вы легко, словно ставку в игре пообещали меня одному из офицеров, если он сумеет отнять у меня нож. Будто я — не человек, а награда за победу.

— Я не считаю тебя своей собственностью, — перебил он, и в его голосе впервые послышалась твёрдость. Это была правда, чистая, как родниковая вода. Он и сам только сейчас это осознал.

— Конечно, — кивнула она, не веря. — Не считаете. А госпоже Мао Вы сможете это объяснить? Или в Вашем… царстве следят за всеми, даже за теми, кто «не собственность»?

Принц нахмурился. Коротким, едва заметным движением пальца он подозвал слугу, маячившего тенью у входа.

— Разбудите госпожу Мао, — приказал он тихо, но так, что воздух будто бы уплотнился. — И приведите её сюда. Немедленно.

Когда перепуганная, заспанная хранительница павильона вбежала и рухнула в поклоне, принц даже не взглянул на неё. Он смотрел на Ли Сиань.

— Госпожа Мао, — голос его был ледяным, как вода в горном ручье ранней весной. — Скажите мне, я когда-либо просил вас следить за госпожой Ли? Доносить мне о том, кто к ней приходит и как она одета?

Госпожа Мао задрожала, теребя край рукава.

— Н-нет, Ваше Высочество, — прошептала она, побледнев.

— Тогда почему вы это делали?

— Я… я думала, Вам будет угодно знать… — её голос сорвался.

— Обо всём, что мне будет угодно, — перебил он, и в его спокойствии чувствовалась сила, способная смести городскую стену, — я спрошу у самой госпожи Ли. Благо, врать она не умеет.

Ли Сиань, поймав его взгляд, скептически закатила глаза, но внутри что-то дрогнуло.

— Вам же я запрещаю следить за ней, — продолжил принц, обращаясь к распластанной на дорожке женщине. — И впредь, если я о чём-то спрошу, отвечайте односложно. Без домыслов. Ступайте.

Когда госпожа Мао исчезла, словно её и не было, принц снова посмотрел на Ли Сиань. Его взгляд смягчился.

— Теперь ты поешь со мной?

Она всё ещё сжигала его взглядом, но стена в её груди дала трещину.

— Теперь — да, — ответила она, и в её голосе строптивость мешалась с усталостью.

Она взяла палочки и, демонстративно глядя в сторону, подцепила тот самый кусочек утки из своей пиалы. Отправила в рот. И лишь когда язык обожгло сладковато-пряной волной соуса, с запозданием осознала — откуда он здесь взялся. Но было поздно. Поздно отрицать, поздно злиться, поздно убегать.

Принц следил за ней. В глубине его темных глаз, отражая огонь свечей, плясали веселые искры, а по губам бродила легкая, безмерно довольная улыбка. Улыбка человека, который только что выиграл не битву, но, возможно, нечто большее — крошечную каплю доверия.