Глава 46 · О теле, что помнит больше, чем язык

Утро тянулось как обычно. Принц Чжу Ди сидел в кабинете над картами, и фоном для его размышлений служил ритмичный гул с плаца — звон стали, сокрушительные удары, отрывистые команды. Этот шум, который некогда раздражал его, теперь казался символом порядка, который она внесла в его гарнизон. Почти музыкой. Почти.

А затем музыка смолкла.

Тишина пришла не постепенно — она рухнула, как стена, возведённая в одно мгновение. Не слышалось больше резкого голоса мастера Ли, ни спокойного баритона офицера Чжоу. Вместо них — тревожный гул множества голосов, похожий на рой потревоженных ос.

Принц поднял голову от карт. Сердце сделало тяжёлый, медленный толчок — тот, который он знал только в бою, когда стрела летит прямо в грудь и некуда уклониться.

— Кажется… там что-то случилось с мастером Ли, Ваше Высочество, — у входа стоял стражник, и голос его звучал неуверенно, словно он сам боялся произнесённых слов.

Чжу Ди уже был на ногах, даже не осознав, как это произошло. Он вылетел из кабинета, и внутри все сжалось в ледяной ком. Только не она. Пусть это будет что угодно — драка, неповиновение, бунт, — но только чтобы с ней было всё в порядке. Он, нечасто обращавшийся к богам, но сейчас мысленно умолял всех небесных покровителей, чьи имена едва помнил, и не отдавал себе в этом отчёта.

На плацу солдаты столпились в плотное кольцо — их могучие спины были напряжены, плечи сведены, словно каждый держал невидимую ношу.

— Дорогу! — прорычал принц, и его голос, привыкший рушить стены и рассеивать ряды врага, заставил людей расступиться, как колосья под ветром.

И он увидел её.

Она лежала на песке в центре круга. Неестественно — ноги подогнуты под странным углом, тело в сломанной позе. Грудь судорожно вздымалась, губы приоткрыты, и сквозь сжатые ресницы медленно стекали слёзы, оставляя мокрые дорожки на пыльных щеках.

Рядом на коленях сидел офицер Чжоу. Бледный, как полотно. Он бережно придерживал её голову в своих ладонях — так держат сосуд, боясь, что он рассыплется от малейшего движения.

— Доложите, что случилось! — Чжу Ди отрывисто рявкнул и рухнул на колени рядом с ней. Его пальцы инстинктивно потянулись к её запястью — он искал пульс. Нашёл. Частый, нитевидный, как дрожащая струна, которая вот-вот лопнет. И этот пульс заставлял его собственное сердце сжиматься в такт.

— На мастера Ли во время маневра упал солдат Ги, — голос Чжоу срывался, в нём смешались отчаяние и вина. — А вы знаете, какой он большой и тяжелый… Я просто не успел. Я… — он запнулся, и в его молчании прозвучало всё: и страх перед принцем, и ужас перед собственной беспомощностью, и что-то ещё, похожее на преданность, которую он не умел выразить иначе. — Кажется… кажется, она сломала ребра.

Чжу Ди поднял на него глаза. В них была ярость, но не та, что рождается из гнева, — та, что рождается из страха.

— Как ты это допустил? — прорычал он сквозь зубы.

Чжоу опустил голову. Не оправдывался. И это молчание было тяжелее любых слов.

— Мне не больно, — раздался тихий, прерывистый шёпот. Она открыла глаза — мутные, невидящие, но пытающиеся сфокусироваться на чём-то знакомом. — Не ругайте… Сон Ги… и офицера Чжоу… Ваше Высочество…

— Молчи, — приказал он жестко, но голос его не слушался.

Подбежал запыхавшийся лекарь. Он быстро опустился на колени, его руки задвигались уверенно, привычно ощупывая, проверяя.

— Нужны носилки, — сказал он, распрямляя ей ноги с осторожностью, которая говорила о долгих годах практики. — Скорее всего, рёбра сломаны или треснуты. Не меньше двух.

— Не больно ей, — пробормотал принц, поправляя на девушке верхнее платье, сбившееся при падении. Его пальцы дрогнули, когда он коснулся ткани, и он почувствовал под ней тепло — живое, хрупкое, настоящее. — Говорит, не больно.

Врач поднял на него быстрый взгляд. В этом взгляде было что-то, чего принц не смог прочитать.

— Она и правда может не чувствовать, — тихо сказал Джинг-ду. — Сейчас. Потом начнёт.

Вечер опустился на гарнизон тяжёлым, влажным пологом. Принц сидел в кабинете, но карты перед ним были пусты — он не видел их. Он слышал тишину, которая теперь давила на уши, потому что завтра на плацу снова будут команды, но не её голосом. И это было невыносимо.

В дверь постучали — нерешительно, но настойчиво.

— Войдите.

Главный лекарь гарнизона, господин Джинг-ду, вошёл с видом человека, который принёс весть, не подлежащую отлагательств. Его доброе, морщинистое лицо было бледнее обычного, а руки, всегда уверенные, сейчас мяли край рукава.

— Ваше Высочество, — начал он и запнулся.

— Говори.

— Это, конечно, не моё дело. Госпожа Ли — не обычная женщина, она ваша пленница, но…

Он замолчал. Принц поднял глаза.

— Вы видели её тело? — выдохнул наконец врач.

Чжу Ди удивлённо моргнул. Не потому, что вопрос показался дерзким, — потому, что он не ожидал услышать это от старого, выдержанного доктора, который привык к крови и ранам как к обыденности.

— Я имею в виду, — Джинг-ду торопливо поправился, но руки его продолжали нервно теребить рукав, — что помимо свежих синяков от сегодняшнего падения… на ней живого места нет!

Он развёл руками, и это движение было столь искренним, столь полным отчаяния, что принц невольно выпрямился.

— Всё в старых ссадинах, гематомах, следах от растяжений. Спина — как карта боёв, которую не прочтёшь без содрогания. — Голос врача дрогнул. — У меня, старика, видавшего виды, сердце обливается кровью! В конце концов, она же просто девчонка, пусть и с ударом как у быка.

Принц молчал. Его пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак.

— Я знаю, она отлично тренирует ваших оболтусов, — продолжал Джинг-ду, и в его голосе появилась та самая отеческая интонация, которая позволяла ему говорить правду даже императорским сыновьям. — Но ей после выписки хорошо бы… будет…

Он запнулся, подбирая слова, и от этого молчания стало ещё тяжелее.

— Ну, вы понимаете… — Джинг-ду посмотрел принцу прямо в глаза. — Отдохнуть. Не сразу в строй. Потом… когда заживёт. И не только то, что сегодня.

В тишине, повисшей между ними, прозвучало то, что не было сказано: кто это сделал? как долго? почему она молчала?

Принц медленно выдохнул. Воздух вышел из лёгких с таким усилием, словно он нёс на плечах всю тяжесть прошедших боёв.

— Я понял, господин Джинг-ду, — сказал он тихо. — Я дам ей отпуск.

Врач поклонился и хотел уже уйти, но принц остановил его.

— Она спит?

— Да, Ваше Высочество. Я дал ей настой из трав. До утра не проснётся.

— Хорошо.

Джинг-ду вышел. А принц остался сидеть, глядя в одну точку на стене. Перед глазами всё ещё стояла её сломанная поза на песке, её шёпот: «Мне не больно». И сейчас, в тишине кабинета, он вдруг понял, что она не лгала. Она действительно не чувствовала боли. Потому что научилась не чувствовать. И это знание было тяжелее, чем любой удар.

Он поднялся. Прошёл к окну. На плацу было темно, только факелы мерцали по периметру, и в их свете песок казался пеплом.

Он еще так много о ней не знал. Но он знал другое: завтра она проснётся, и он не спросит её ни о чём. Не потому, что не хочет знать. А потому, что боится её ответа.

Боится, что в её глазах, серых, как утренний туман, он увидит не благодарность, а ту самую стену, которую только начал разбирать.

Он стоял у окна, и цикады снаружи пели свою бесконечную песню о том, что лето проходит, раны заживают, но следы остаются навсегда.