Глава 85 · О том, как нож находит чужую спину, а сердце — свою цель

Воздух в лесу был холодным и влажным. Таким влажным, что казалось — тронь рукой ствол дерева, и на пальцах останется водянистая испарина. Пахло прелой листвой, сырой землей и чем-то еще — острым, металлическим, неуловимым. Тревогой. Она пропитывала все вокруг, как вода пропитывает старую ткань, медленно, но неотвратимо.

Они стояли плечом к плечу на узкой тропинке, застывшие в напряженном молчании. Ветки кустарника смыкались за их спинами, скрывая от посторонних глаз, но впереди, сквозь рыжую бахрому еще не опавших кленовых листьев, виднелась поляна. И на ней — оставленная три дня назад карета. А вокруг кареты — темные, незнакомые фигуры. Они двигались неторопливо, по-хозяйски, и в этой неторопливости было что-то более опасное, чем в любой открытой угрозе.

Ли Сиань прищурилась, оценивая расстояние, количество противников, их расположение. Пальцы сами собой сжались в кулаки, а в груди заворочалось знакомое, горячее чувство — предвкушение. Не страха, нет. Предвкушение драки.

— Давайте лучше я с ними разберусь, Ваше Высочество, — прошептала она, не отрывая взгляда от поляны. — Вдруг с вами что-нибудь случится?

Принц медленно, очень медленно повернул к ней голову. На его лице промелькнуло выражение, которого она не ожидала, — искреннее, почти мальчишеское удивление.

— Ты переживаешь за меня? — спросил он таким же шепотом, и в голосе его дрогнуло что-то теплое, хрупкое.

Она наконец отвела взгляд от разбойников и посмотрела на него. Посмотрела как на дурачка — прямо, без почтения, без страха. В ее глазах уже горел тот самый огонь, который он научился узнавать: огонь предвкушения боя, азарта, почти детского нетерпения.

— Нет, конечно! — ответила она, и это прозвучало так искренне, что он даже не обиделся. — Я переживаю за наследного принца этого государства.

— Ничего, что это я и есть⁈ — возмутился он шепотом, но в возмущении этом было больше растерянности, чем гнева. — Так! Всё! Стой здесь и жди меня!

Она поняла: спорить бесполезно. Он уже принял решение, и сдвинуть его с места было бы так же трудно, как сдвинуть гору. Но оружие… оружие ей было нужно.

Она сделала большие, невинные глаза — те самые, которые так не вязались с ее характером, но которые она научилась использовать в крайних случаях. Ресницы дрогнули, как крылья бабочки над лужей.

— Дайте мне хотя бы один нож. На всякий случай.

Принц замер. Посмотрел на нее — на это невинное лицо, на эти хлопающие ресницы, за которыми прятался острый, как лезвие, расчет, — и тяжело, обреченно вздохнул.

— На какой еще случай, Сиань? — прошипел он, изо всех сил стараясь быть суровым, но суровость уже трещала по швам.

— На всякий! — она снова хлопнула ресницами, и в этом жесте было столько мужественного упрямства, что он сдался. На что только не пойдешь ради оружия, — подумала она, пряча торжествующую улыбку.

— Ладно, держи, — он отстегнул один из ножей на поясе и протянул ей. Рукоять была теплой от его тела. — Только стой здесь! Ни шагу отсюда! Поняла?

Она послушно кивнула. Глаза ее сияли такой честностью, что ему сразу стало не по себе.

Он пошел навстречу поджидающим их мужчинам, c каждым шагом удаляясь от нее, и спиной — кожей, позвоночником, каждым позвонком — ощущал ее взгляд. Отважный. Непослушный. Такой взгляд обычно не обещает ничего хорошего.

Девушка постояла какое-то время, как ей было велено. Ровно столько, сколько хватило ее терпения. Нож она изучила быстро: повертела в руках, прикинула вес, баланс. Он был похож на ее собственные ножи, только длиннее и тяжелее. Лезвие холодило пальцы, обещая послушание и точность.

На месте не стоялось. Тревога — колючая, живая, — поднималась по спине, как холодная змея, и шептала: Иди. Посмотри. Узнай. И она пошла. Не потому, что не уважала его приказ. А потому, что сидеть в кустах, пока он там, на поляне, один против всех, было выше ее сил.

Она спустилась ниже, туда, где кусты подступали почти к самому краю поляны, и затаилась. Отсюда было слышно каждое слово.

Разбойники. Они обещали принцу позволить ему уйти живым, если он отдаст деньги и лошадь. Нашли, что ему предложить, — подумала она, и губы ее тронула невольная усмешка. Да он даже медяк просто так не отдаст, а уж своего коня — тем более.

Переговоры лопнули, как натянутая струна. Зазвенела сталь. И начался танец.

Она смотрела, затаив дыхание. Чжу Ди двигался так, как двигаются только те, для кого бой — не ремесло, а продолжение дыхания. Он быстро разобрался с теми, кто стоял ближе всех, — движения его были скупы, точны и смертоносны. Осталось лишь несколько человек по краю поляны. За ними она и наблюдала — внимательно, не упуская ни одной детали.

И вдруг один из разбойников, тот, что держался в тени, достал что-то из-за пояса. Что-то, блеснувшее при свете дня острым, хищным лезвием. Он прицелился. В спину принца. В его открытую, ничем не защищенную спину.

Мысли остановились. Дальше ее повело сердце.

Она вскочила из кустов во весь рост — резко, яростно, не думая о том, что делает. Краем глаза заметила, как другой разбойник справа уже занес руку, чтобы метнуть ответный клинок в нее. Но в ее сердце сомнений не было. Оно билось ровно, гулко, как боевой барабан, и отсчитывало последние мгновения перед броском.

Ее рука взлетела. Твердо. Уверенно. Тяжелый нож принца покинул ладонь, рассекая воздух с тихим, почти нежным свистом.

Удар пришелся точно. С глухим треском разрывающихся тканей лезвие глубоко вошло в грудь бандита — туда, где под ребрами бьется самое уязвимое. Он захрипел, выгнулся и осел на землю, так и не успев завершить замах.

Но следующий миг растянулся в вечность.

Что-то острое и жгучее впилось ей в плечо — с такой силой, что все тело развернуло, как тряпичную куклу. Небо, земля, багряные листья клена — все смешалось в ослепительном, оглушающем вихре. Она даже не успела понять, что произошло, прежде чем рухнула на спину в высокую, влажную траву. Трава сомкнулась над ней, пахнущая землей и осенью, и на какое-то мгновение мир исчез.

Чжу Ди видел все. Как в замедленном сне, где каждое движение растянуто, искажено, наполнено ужасом.

Он видел, как она выскочила из кустов — его непослушная, его отважная, его невозможная девчонка. Видел, как ее нож, его нож, нашел свою цель. И видел — в тот же самый миг, в то же самое бесконечное мгновение, — как что-то блеснуло в воздухе с другой стороны и вонзилось в ее тонкое тело, отбрасывая его назад, в заросли, прочь от него.

В его сознании на секунду воцарилась абсолютная, оглушающая пустота. Такая пустота, в которой нет ни мыслей, ни звуков, ни времени. А затем ее заполнила волна. Ледяная, всепоглощающая волна ужаса, от которой перехватило дыхание и остановилось сердце.

Нет. Только не она. Только не это.

Он не помнил, как оказался рядом. Только помнил, что бежал — бежал так, как не бегал никогда в жизни, хотя бежать было всего несколько шагов.

Она уже пыталась сесть в траве. Сидела, чуть покачиваясь, и с каким-то отстраненным, почти научным любопытством разглядывала короткий нож, торчащий из ее плеча. Кровь заливала руку, платье, траву вокруг — яркая, алая, невозможная.

Он упал рядом на колени. Осмотрел рану — быстро, цепко, как воин, привыкший к виду разорванной плоти. И выдохнул. Нож вошел в мягкие ткани плеча. Кость не задета. Жить будет. Если остановить кровь.

Он выдохнул — и в тот же миг ярость, горячая, почти слепящая, поднялась из самой глубины его существа и затопила все.

— Я кому сказал — стоять там и ждать меня, Сиань⁈ — прошипел он в бешенстве, и голос его дрожал от пережитого ужаса, от облегчения, от любви, которую он не умел выразить иначе.

Она подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни раскаяния. Только усталое, упрямое спокойствие.

— Простите, Ваше Высочество. Я, видимо, переволновалась и не расслышала.

Он узнал эту интонацию. Она говорила первое, что приходило в голову, — и это первое было ложью, но ложью такой прозрачной, что он даже не стал спорить.

— Переволновалась⁈ — его голос сорвался с шепота на крик, и этот крик эхом прокатился по поляне, вспугивая птиц с деревьев.

— Не кричите, — поморщилась она, и в голосе ее впервые прорезалась настоящая боль. — И так больно.

— Потерпи. Надо вытащить нож. Готова?

— Нет! — ответ ее был мгновенным и до ужаса искренним.

Чжу Ди осторожно взялся за рукоять. Его руки — впервые в жизни — дрожали. Вырывать ножи из мужской плоти ему приходилось десятки раз. Но из женской… из ее плоти… из плоти той, что стала дороже собственной… никогда.

Он сжал зубы, нахмурился — так, что между бровей залегла глубокая складка. Она увидела это, и ее лицо тоже напряглось. Стиснула зубы. Зажмурилась. Приготовилась.

— Вдохни, — скомандовал он тихо, почти нежно.

И как только ее грудь начала подниматься, он одним резким, точным, безжалостно-милосердным движением вытащил клинок.

Ее тихий, сдавленный стон он почувствовал собственным нутром. Где-то глубоко, под ребрами, там, где живет душа. Этот стон отозвался в нем болью острее, чем любой меч.

Он оторвал от своего рукава полосу шелка — дорогого, расшитого, но какое это теперь имело значение? Пальцы, которые он заставлял не дрожать, сжали края раны, и он почувствовал, как ее горячая кровь сочится сквозь них, липкая, живая. Он туго перевязал плечо, пытаясь остановить этот ужасающий, невыносимый поток.

И тут она заговорила. Голос был слабым, но даже сейчас, на грани обморока от боли и потери крови, в нем не угасало упрямство.

— Не оставляйте здесь свой нож. Хороший нож, Ваше Высочество.

Он замер. Посмотрел на нее — на это бледное лицо, на эти губы, которые едва шевелились, но все равно умудрялись произносить такую несусветную чушь.

— Ты с ума сошла — об этом сейчас думать⁈ — рявкнул он свирепо, но свирепость эта была лишь ширмой для отчаяния.

— Без ножа я никуда не поеду, — ответила она, и в ее глазах мелькнула та самая искра, которую он так любил и так боялся.

— Сумасшедшая! — прорычал он, подхватывая ее на руки и усаживая в карету. — Я сейчас вернусь!

Он бережно, словно она была сделана из драгоценного фарфора, укутал ее в свой плащ. А она смотрела на него — упрямо, не отводя глаз, будто боялась, что он так и уедет без своего клинка, стоит ей моргнуть.

Его конь, словно почувствовав беду, сам подошел к краю поляны. Принц схватил его под уздцы, подвел к карете, приказал ждать — и бросился к вещам. В висках бешено стучало одно только слово, одно-единственное, повторяющееся снова и снова, как молитва, как заклинание:

Жива. Жива. Жива.

Он нашел порошок. Вернулся. С бешеной скоростью размотал промокшую насквозь повязку — ткань была тяжелой и горячей от ее крови, — присыпал рану заживляющим снадобьем и снова перевязал, на этот раз туже, крепче, надежнее.

Пока он работал, она все так же смотрела на него. Молча. Упрямо. А он, ругая про себя ее — сумасшедшую, непокорную, готовую умереть из-за какого-то клинка, — пошел назад, на окровавленную поляну.

Нож торчал из груди мертвого разбойника глубоко, словно врос в тело. Чтобы вытащить его, принцу пришлось упереться коленом в бездыханную плоть и тянуть изо всех сил. Сталь вышла с влажным, отвратительным хрустом. Он вытер клинок о траву — тщательно, почти благоговейно, стирая чужую кровь, — и сжал рукоять в ладони.

Цена этого оружия была для него слишком высока. Но он знал: она бы не простила ему, если бы он оставил его там. В груди врага. В грязи. В забвении.

Он поднялся и поторопился к карете, сжимая нож в руке. К ней. К той, ради которой он только что готов был убить весь мир и умереть сам. К той, которая ради него только что бросилась под чужой клинок, даже не задумавшись.

Сумасшедшая. Его сумасшедшая. Его.