Глава 86 · Почти признание

Дорога до гарнизона промелькнула в слепящем вихре скорости и тревоги. Когда они добрались, он сам донес ее до палаты, не доверив никому, и опустил на постель с осторожностью, от которой у нее сжалось горло. А потом — долгое, бесконечное ожидание за дверью, пока лекари занимались ее рукой.

Чжу Ди извелся. Он мерил шагами коридор, сжимал и разжимал кулаки, прислушивался к каждому звуку из-за двери, и время текло вязко, как густой мед, отказываясь двигаться вперед.

Спустя целую вечность — а может, всего час, кто теперь разберет, — ему позволили зайти. Он распорядился принести еду и вошел.

Она лежала на постели, бледная, с перевязанным плечом, но в глазах ее, когда она повернула голову к двери, еще теплился живой, упрямый огонек.

Он сел рядом, на самый край, и взял ее здоровую руку в свою ладонь. Пальцы у нее были холодными, и он накрыл их второй ладонью, согревая.

— Ли Сиань, ты как? — спросил он тихо, и голос его прозвучал глухо, словно он сам только что пережил битву.

— Все хорошо, не волнуйтесь, — ответила она так же тихо, и слабая тень улыбки тронула ее губы. — Еще помучаетесь со мной.

Он смотрел на нее — на эту бледную, упрямую, невозможную девчонку, которая только что бросилась под нож ради него, а теперь лежала и утешала его, будто это он был ранен, — и не знал, что чувствует. В груди теснилось слишком много всего, и ни одно чувство не желало уступать место другому.

— Когда ты поправишься, я все-таки накажу тебя за непослушание, — заявил он серьезно, но в самой этой серьезности уже таилась трещина, готовая пропустить улыбку.

— Меня всю жизнь наказывают за непослушание. Вряд ли это поможет, Ваше Высочество, — ответила она, и в голосе ее мелькнула знакомая дерзость, лишь чуть приглушенная слабостью.

— А я накажу тебя по-своему, — произнес он, и в его голосе еле заметно зазвучала низкая, интимная нота.

Она замерла. В палате вдруг стало очень тихо, только где-то за окном кричала одинокая птица. А потом Ли Сиань надулась, совсем по-детски, и отвернулась к стене.

— Аааа… так бы сразу и сказали. Я бы вас тогда не спасала. Лежали бы сейчас в лесу, остывали.

Он рассмеялся — коротко, глухо, с облегчением, в котором еще дрожал пережитый ужас.

— Хорошо, прости. Не буду целовать тебя за то, что ты спасла мне жизнь. Это действительно слишком жестокое наказание. — Он помолчал, а потом, словно спохватившись, сменил тему, уводя разговор от опасной грани. — А ты знаешь, что я еле вытащил этот нож из груди того разбойника?

Она снова повернулась к нему. В глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Я же говорю, хороший нож. Нельзя было его там оставлять.

Тень улыбки снова тронула уголки ее губ, но на этот раз улыбка была другой — теплой, почти нежной. Словно она была рада, что он понял. Словно этот нож и вправду что-то значил — не сам по себе, а то, что он вернулся за ним. Ради нее.

Внезапно ее лицо стало строгим. Она отвела взгляд, будто почувствовав, что позволила себе слишком много.

Он наклонился ближе, заставляя ее встретиться с ним взглядом. Его глаза, темные и глубокие, смотрели на нее в упор, не давая сбежать, не давая спрятаться за привычной броней дерзости и отговорок.

— Ты спасла мне жизнь, Ли Сиань, — проговорил он медленно и весомо. — Почему ты сделала это? Тебя могли убить сегодня. А ты даже раздумывать не стала.

Она попыталась отшутиться. Это было ее привычное оружие, старое и проверенное.

— А о чем там было думать? Моя никчемная жизнь против жизни наследного принца?

— То есть теперь ты признаешь меня принцем? — мгновенно поймал он ее на слове, и в голосе его мелькнула та самая цепкость, с которой он обычно вел допросы.

Она замолчала. Посмотрела на него долго, спокойно, без вызова и без страха. И ответила просто, удивительно просто, будто говорила о чем-то давно решенном и не требующем доказательств:

— Да, наверное. Получается, что признаю. — Она чуть помедлила, а потом добавила, и голос ее стал тише, как будто они два заговорщика — Вы же утром в мой день рождения пришли ко мне… в этом вашем королевском наряде. Расшитом золотыми драконами. У меня чуть сердце не остановилось. Не делайте так больше. Без предупреждения.

Он замер. Смотрел на нее, не в силах отвести взгляд. Она только что призналась — не в любви, нет, а в том, что наконец увидела его. Настоящего. Не просто мужчину, не просто воина, не просто временного покровителя. Принца. Того, кем он был рожден, и того, кем он так устал быть.

Слабая улыбка снова тронула ее губы, но тут же была сметена зевком, который она едва успела прикрыть ладонью. Силы покидали ее, утекали, как вода сквозь пальцы.

Но он не мог остановиться. Не сейчас. Слишком многое стояло на кону.

— И это все? — настаивал он, не давая ей уйти от ответа, спрятаться в сон, в слабость, в молчание. — Долг жизни и готовность умереть за принца? Это все причины?

Ее взгляд дрогнул. Впервые за весь разговор в нем мелькнуло что-то беззащитное, обнаженное. Она опустила ресницы и отвернулась к стене.

А потом она заговорила. Тихо. Устало. Голосом, в котором не было ни дерзости, ни отговорок, ни игры.

— Не заставляйте меня жалеть о моем поступке, Ваше Высочество. Не спрашивайте меня больше ни о чем. Я устала и хочу спать.

Он смотрел на нее, на растрепанные светлые волосы, на то, как напряжены плечи, несмотря на усталость, — и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от обиды. От понимания. Она дала ему ровно столько, сколько могла сейчас выдержать. И просила не требовать большего.

В этот момент в палату внесли еду. Запахло горячим рисом, пряным мясом, чем-то домашним и простым. Он, не говоря ни слова, отставил поднос на низкий столик у постели, а потом аккуратно, очень аккуратно, посадил девушку на кровати, подложив под спину подушки. Она была легкой, слишком легкой, и от этого в груди снова заныло.

Он взял пиалу с рисом и кусочками мяса, зачерпнул ложку и поднес к ее губам.

Она попыталась возразить — слабо, почти машинально:

— У меня есть вторая рука. Вполне пригодная, чтобы поесть самой.

Он ничего не ответил. Только поднял бровь — одно-единственное, почти незаметное движение, — и его молчаливая воля в этот раз оказалась сильнее ее упрямства.

Он кормил ее медленно, терпеливо, не произнося ни слова, и в этом молчании было больше нежности, чем во всех признаниях мира.

Потом он уложил ее обратно в постель — так же бережно, словно она была сделана из лепестков лотоса, — и, едва коснувшись губами, поцеловал в лоб. Лоб был прохладным, и это на мгновение успокоило его.

Он уже собрался выходить, когда ее голос остановил его у самой двери:

— Ваше Высочество.

Он обернулся. Она смотрела на него — усталая, бледная, но с той самой искрой, которую он так любил.

— Я, наверное, здесь на пару-тройку дней. Если вам не сложно… попросите кого-нибудь принести мне пару книг из моего павильона. Пожалуйста. Непрочитанные лежат на столике у окна.

Он кивнул. И вышел, оставив ее наедине с болью и мыслями, которые она изо всех сил пыталась выгнать из головы. Мыслями, которые все равно возвращались — к нему, к его рукам, к его голосу, к этому странному, пугающему и одновременно сладкому чувству, которого она боялась больше всего на свете.

— Ночью у госпожи может начаться жар, — встревоженно сокрушался господин Джинг-Ду, когда принц зашел к нему справиться о состоянии девушки. Лекарь мял в руках край своего халата, и это выдавало его волнение больше, чем слова. — Рана глубокая, может пойти заражение. Мы присмотрим за ней, Ваше Высочество. Вы можете наведаться к нам завтра утром.

Принц посмотрел на него. Взгляд был тяжелым, неподвижным — так смотрят люди, которые только что заглянули в бездну и не уверены, что вернулись обратно.

— Нет. Я вернусь вечером, — ответил он голосом, не терпящим возражений. А потом добавил, медленно, разделяя слова, чтобы они впечатались в память лекаря намертво: — И если с ней что-нибудь случится до этого времени…

— Конечно, конечно, Ваше Высочество! — заверил его лекарь. — Я лично за всем прослежу!

Он поклонился, и в поклоне этом было больше страха, чем почтения. Страха не перед принцем — перед тем, что стояло за его глазами.

Госпожа Дао замерла у входа в павильон Легких Весенних Облаков, увидев гостя. Он шел к ней быстрыми, резкими шагами — так ходят люди, которым некогда дышать, некогда останавливаться, потому что стоит остановиться, и навалится все разом. Таким хмурым и обеспокоенным она его еще не видела. Даже в те дни, когда решалась судьба государства, лицо его не было таким… потерянным.

— Госпожа Дао, госпожа Ли ранена. Она в лечебнице гарнизона. Пожалуйста, наведайтесь к ней через часа два, узнайте, что ей нужно, и принесите.

— Что случилось, Ваше Высочество? — обмерла женщина, прижимая руки к груди.

— На нас напали разбойники по дороге назад. Госпожа Ли спасла мне жизнь, хотя в тот момент ее тоже могли убить. Ее ранили в плечо ножом и… довольно глубоко.

Он произнес это ровно, почти буднично, но в самой этой ровности было больше боли, чем в любом крике.

И вдруг — к его полному, абсолютному изумлению — лицо госпожи Дао озарилось радостью. Она просияла, как весеннее солнце после затяжных дождей.

— Но ведь это прекрасно!

Принц воззрился на нее с подозрением, как на безумную.

— Я имею в виду, — поспешно пояснила она, спохватившись, — что это значит, что вы ей далеко не безразличны.

Он промолчал. Вспомнил ее усталое лицо, ее просьбу не спрашивать больше ни о чем, ее уход в молчание, как в крепость.

— Я спросил ее об этом, — сказал он глухо. — Но она упомянула лишь долг жизни и то, что признала во мне принца. И то как-то это все странно прозвучало. Отстраненно.

Госпожа Дао подалась вперед, понизив голос до шепота, словно они обсуждали государственную тайну:

— Ваше Высочество, может, мне поговорить с ней? Может, она сдержана в своих чувствах, потому что боится, как все девушки, ну… вашего нефритового жезла? Ну, вы понимаете, о чем я.

Принц резко выпрямился. Лицо его стало жестким.

— Нет. Не думаю, что проблема в этом, — отрезал он. — Не надо с ней ни о чем таком говорить. Я сам разберусь.

Он прошел мимо нее в павильон, к столику у окна. Там, аккуратной стопкой, лежали книги, которые она просила, — те самые, непрочитанные. Он взял верхние две и задумался.

Она хотела читать. Даже сейчас, истекая кровью, с раной, которая еще могла воспалиться, с болью, которая, он знал, будет мучить ее ночью, — она думала о книгах. И в этой простой просьбе принести книги из ее павильона, из того мира, который он для нее создал, он прочитал нечто большее.

Она просила принести ей кусочек дома. Того дома, которым стал для нее этот павильон. Того дома, который он ей дал.

И это значило куда больше, чем все ее неуклюжие отговорки про долг жизни и признание в нем принца. Куда больше, чем она сама, возможно, понимала.

Он прижал книги к груди и вышел из павильона. Впереди был долгий вечер и долгая ночь. И он знал, что не уснет, пока не убедится, что жар не тронул ее своим горячечным дыханием. Пока не увидит ее снова — пусть бледную, пусть слабую, но живую. И свою.