Глава 49 · Изба

— Да как вам наглости хватает снова сюда являться⁈ — зашумела Елизавета Макарьевна, лишь только посетители переступили истертый гостиничный порог. — Прочь отсюда! Пошли вон! — вылетел из нее режущий уши писклявый крик.

— Сударыня, за что ж такая немилость? — с усмешкой проговорил Левонтий, продолжая двигаться через комнату к пышущей гневом хозяйке.

— За что⁈ — чуть не выпрыгнула из-за стойки Елизавета. — Да нас из-за вас чуть не убили, а он говорит: «За что?». Такого страху понатерпелись. Мне вон весь фарфор переколотили, — указала она на пустую полку, где раньше красовались чашки императорского завода. — Кто за убыток платить станет, ты, что ли, голодранец? Навели на нас разбойников, а сами бежать, а теперь являются, как ни в чем не бывало. Я вот урядника-то покличу, пущай с вами потолкует да документы проверит. У этой, — ткнула она в Варю, — фотокарточка криво прилеплена, паспортная книжка не ее, сама про то говорила. Шубу откуда взяли? Небось с девицы какой благородной сняли и ко мне с краденым явились, чтобы меня потом в полицию таскали. Прочь! — замахнулась Елизавета Макарьевна пухлым кулачком на напористого посетителя, уже успевшего пристроиться на табурете.

— А супруг ваш сказывал — примите как родных, — достал Левонтий козырь из рукава. — Обещал комнату дать.

— Коли обещал, так пусть сам и принимает, — высокомерно отозвалась Елизавета. — Нет у меня мест, давеча трактир сгорел, так все у нас, не протолкнуться, — указала она на двух забулдыг, дремавших в дальнем углу в обнимку с мутной бутылкой.

— Стало быть, в комнате отказываете? — продолжил сидеть Левонтий, жестом предлагая Варе тоже присесть на соседний табурет.

— Пойдем, — потянула она его за рукав, очень не хотелось ругаться.

— Отказываю, нешто не ясно, — фыркнула Елизавета и, стрельнув в Варю колким взглядом, оправила беленький кружевной воротничок, кричавший бывшей хозяйке, как глупо она распорядилась тетушкиным рукоделием.

И так нестерпимо стало жаль свою вещицу, так захотелось сорвать ее с крупной шеи и прижать к груди, что Варя даже мысленно крикнула: «Отдай!» Елизавета, путаясь в кружеве, расстегнула пуговку-брошку и молча протянула воротничок. Варя растерянно взяла его и, обвив вокруг шеи, вдела пуговку в петличку. Хозяйка гостиницы, застыв, продолжала стоять, глядя куда-то через плечо посетителей.

— Это ты сделал? — выдохнула Варя.

Левонтий лишь покачал головой.

— А кто?

Он не ответил.

— Она очнется?

— Прикажешь, очнется, — грустно улыбнулся возлюбленный.

— И что нам теперь делать?

— Венчаться, — поднялся Левонтий, — и как можно быстрее… Ну и в гости к кочегару наведаться, авось на постой на два дня примет.

Варе вовсе не хотелось ночевать в грязной кочегарке, лучше было, как они уже много раз делали, разбить лагерь в лесу, но спорить с женихом она не стала, он ведь никогда не ошибался. Они повернули к выходу. «Пусть очнется», — неизвестно кому отдала Варя приказ, уже переступив порог. За спиной раздался грохот — это Елизавета дернулась и села мимо табурета, выругалась и, вынырнув из-за стойки, швырнула в уходивших связкой баранок.

— Благодарствуем, — не побрезговав, подхватил румяные кружочки Левонтий. — Хлебушком не годится разбрасываться.

На дворе стояла темень хоть глаза коли, ни звездочки. Как же быстро нагрянула северная ночь. Мороз крепчал, хватая за нос и щеки. Пожалуй, в лесу неуютно будет, да и провозишься, обустраиваясь, не один час, а еще, если костер погаснет, можно и не проснуться. В закопченной кочегарке будет безопасней. А если кочегар примет гостей так же неласково, как и Лизонька, ведь от подручных Куцего могло достаться и ему, а разбитые чашки — самое безобидное из возможных последствий разбойного сыска?

Через забор отчаянные бродяги в этот раз не полезли, обошли гостиницу и складские ангары слева по натоптанной тропинке. Сквозь закопченное стекло кочегарки был виден ровный свет керосиновой лампы, значит, дед еще не успел отойти ко сну. Дверь была приоткрыта, но Левонтий не стал ломиться, а тактично постучал о притолоку.

— Мир вашему дому, хозяин дома ли? — крикнул он в дверной проем.

Какое-то время из кочегарки не доносилось ни звука, словно там никого и не было, потом послышалась возня и шаркающие шаги.

— Живые! Слава тебе, Господи! — появилась лохматая седая голова кочегара. — Уж не чаял увидеть, не чаял, — кинулся дед крепкими руками обнимать по очереди Левонтия и Варю. — Ох, детушки мои, да что ж вы стоите-то на морозе, проходите, проходите, — потащил он их в жарко натопленную комнату.

Всего через пару минут все трое сидели на лавке за грязным столом и пили чай с баранками. Тепло и дремота разливались по телу, веки тяжелели, Варя уже вполуха слушала разговоры, борясь с желанием положить голову на скрещенные на столешнице руки и погрузиться в долгожданный сон.

— Дрезина валяется у Городища, мы ее пытались поднять, чтобы сюда доехать, но силенок не хватило, — рассказывал Левонтий, — в снегу крепко увязла. Может, по весне обходчики вытолкают.

— Вытолкают, куда денутся, — отмахнулся дед. — Аспиды эти за вами кинулись, сам видел. Думал — все, нагонят, а вы, вишь, выкрутились. А трактир на днях спалили, уж и не знаю кто, а, может, и само загорелось. Это наказание трактирщику, что злодеям помогал.

— Про то уж наслышаны. Не пустишь до поезда пару ночей переночевать, мы бы прямо тут под столом тулуп постелили, нам больше не надо, лишь бы в тепле, а днем на станции под фикусами посидим.

— Да чего ж здесь, барышне здесь негоже. Пойдемте, домой вас сведу, у меня поживете. Я ведь ваш должник, деньги взял, а помочь ничем не смог, совестно.

— Не тревожься за то, отец. Пустишь в дом, благодарны будем.

— Сейчас угольку подкину в топку и пойдем.

Разомлевшие от чая и жары гости и хозяин вышли на двор и пошли вдоль спящих домов по главной улице Верхневельтской.

— Тама только не топлено давненько, ну и пыльно, — оправдывался дед. — Моя как померла, я совсем в кочегарку перебрался, мне места хватает, чего бестолку дрова жечь да туда-сюда шастать. Сын к себе зовет, но пока погожу, силы есть, буду работать, сноха подкармливает, внучок харчи таскает, чего еще нужно, а я им рублем подсобляю. А дома одному что ж, тоска, а тут вроде как при деле, вот народец иногда заходит. Наглядываю время от времени, конечно, ну и в баньке попариться раз в неделю, то уж святое.

— Нам в баньку можно будет сходить? — спросил Левонтий.

— Дров маловато, ежели наколешь еще, идите, отчего ж не сходить. Где топор — покажу.

— У меня твой остался, наколю.

Они свернули в один из проулков, прошли мимо пустыря и подошли к крайнему от леса дому. Отчего-то Варе казалось, что это будет ветхая избенка с покосившимися стенами, но перед ней оказалась крепкая усадьба со срубом в два яруса и дубовым крыльцом, уводившим сразу наверх. Ступени ласково, без скрипа, подняли гостей. Дед пошарил в щели над дверью, достал большой ключ, отворяя свои хоромы.

— Дрова вон тама, растапливай. Печь добрая, отец еще сам клал, быстро прогреется.

— Благодарствуем, — кивнул Левонтий.

Внутри в темноте ничего не было видно, хозяин наощупь нашел лампу и спички, зажег фитиль, освещая комнату.

— Ну, вот, обживайтесь.

Это была пятистенка с печью посередине. Как положено: красный угол в образах, оконца под ситцевыми набивными занавесочками, убегавшие от двери под стол полосатые дорожки половичков, за приоткрытым пологом панцирная кровать с горкой подушек, лавки вдоль стен. Избу изрядно выморозило, на бревнах стен осел иней, изо рта шел пар. Да то мелочи, сейчас Левонтий натаскает дров, чиркнет спичкой, в печной пасти займется доброе пламя. Протопится конечно не сразу, стужа будет сопротивляться и неохотно выползать прочь, но можно пока посидеть у печки, прислонясь спиной и прогревая кости, а потом уж располагаться на ночлег.

— Вы, детушки, не стесняйтесь, кровать разбирайте да ложитесь. Чистую постелю можно вон тама, за занавеской в сундуке, взять. Я сейчас в подпол полезу, картошки вам принесу да гороха на кашу, а то одними баранками сыт не будешь. Бабий кут вона, полазь, и горшки и чугунок имеются. Хозяйка у меня добрая была, все в порядке держала, — с тоской в голосе произнес старик и, пряча набежавшую слезу, торопливо пошел за обещанными продуктами.

— Я за дровами, — тоже метнулся Левонтий к двери, понимая, чем быстрее растопит, тем быстрее прогреется.

Варя осталась одна посреди большой горницы. Взяв лампу в руки, она как в музее, степенно пошла разглядывать обстановку: полки с посудой за печкой, ухваты, кочергу, тяжелый сундук рядом с кроватью. Перекрестилась пред иконами, поправила занавесочку, придирчиво рассмотрела свое изможденное лицо в мутном зеркале, сняла шапочку, приглаживая волосы.

— Уютно здесь, даже лучше, чем в гостинице, — вслух произнесла гостья и замерла перед висевшей над зеркалом фотографией в берестяной самодельной раме.

Минуты бежали, а она все стояла, не в силах отвести взгляда от черно-белого снимка. На нее из темноты смотрело милое круглое личико худенькой девушки с рассыпавшимися по плечам светлыми локонами. Как положено для барышни на фото поза была строгой, вычурной, спина прямой, руки чинно лежали на коленях, но то лишь видимость, на губах у юной кокетки проступала легкая полуулыбка, а глаза сияли радостью бытия.

В комнату одновременно вернулись хозяин и гость. Послышался глухой стук сваленных у печки дров.

— А рубахи у тебя, отец, не найдется какой, почище? — говорил Левонтий. — Завтра пойду к попу, просить повенчать нас, не хочется совсем уж в рванье.

— Найдется, в сундуке полазь, там и для барышни можно чего приглядеть. Невестка ничего брать не захотела, а я так думаю — вдруг внучке пригодится. Берите, чего ж для такого дела не дать.

— Мы заплатим.

— Да уж платили.

— Варя, слышала, можно в церковь приодеться. Варя, ты чего? — Левонтий подошел к любимой, положив руку на плечо. — Варя?

— Там мама, — с трудом выговорила Варя, указывая на фото.