24 · Фитц

В моей постели лежит Саммер. Самая настоящая. Красивая девушка с обнаженной грудью, которая только что разбудила и сказала, что устала бороться со своим влечением.

Знаю, что нам предстоит обсудить многое. Совсем недавно я едва ли не умолял ее не ходить на свидание с Хантером, но она все равно ушла. И без сомнения у нее остались ко мне вопросы, ответить на которые будет нелегко. Не потому что я не хочу отвечать, а потому что боюсь.

Саммер пугает меня. Так было всегда. Она рождает во мне желание раскрыть душу, к чему я не привык.

И к слову о желаниях, она вызывает одно, практически инстинктивное, когда нежно поглаживает кончиками пальцев мои губы.

Придвигаюсь ближе, изо всех сил отводя взгляд от ее груди. Не поймите меня неправильно: смотреть на них мне хочется больше всего на свете. Но я хочу оставить Саммер возможность сбежать, пока не поздно, и если она ею воспользуется, лучше остановиться до того, как эти сиськи сведут меня с ума.

– Ты уверена? – шепчу я.

– На сто процентов, – беззащитным голосом отвечает она. – А ты?

Я не могу удержаться от смеха.

Все тело Саммер напрягается.

– Ты что, пошу…

– Нет, – перебиваю ее я. – Я не разыгрываю тебя. Клянусь. Просто… Уверен ли я? Проклятье, Саммер, я дрочу, думая о тебе, каждый божий день. Я не мог выкинуть тебя из головы, а после минета стало только хуже. Теперь я дрочу по два раза в день.

Она отвечает на это крышесносным поцелуем.

Да, никто из нас не собирается останавливаться. Мы так долго этого ждали. Чертовски долго.

Мы срываем с себя одежду. Я не помню, как это случилось, но внезапно понимаю, что лежу на Саммер полностью обнаженный, просунув одну ногу между ее ног и прижимаясь низом живота к ее нежному местечку. Наши губы сливаются воедино, и она приподнимает бедра, бесстыдно потираясь о мой член в попытке стать одним целым.

Провожу языком по ее губам. Она тут же раздвигает их, впуская меня внутрь. Когда языки сплетаются, Саммер издает отчаянный стон, который эхом откликается в моем теле. Ослабляю напор, покусывая ее полную нижнюю губу, прежде чем осыпать поцелуями подбородок.

Спускаюсь к шее, Саммер отклоняет голову, и мой рот впивается в ее плоть, нежно посасывая. Она всхлипывает и сильнее прижимается ко мне.

Она пытается просунуть руку между нами, чтобы схватить мой член, но я мягко отбрасываю ее ладонь.

– Не-а, – бормочу я, – ты и так все время доставляешь мне удовольствие. Теперь моя очередь.

А затем пускаюсь с ней во все тяжкие. Глупцы те, кто обращаются к наркотикам… Знаете, в чем настоящий кайф? Сосать идеальные груди Саммер. Целовать невероятно чувствительное местечко прямо под ее пупком и наблюдать, как ее бедра извиваются от желания, чтобы член вошел в тело.

Моя щетина оцарапывает Саммер под округлой, торчащей грудью, когда я прокладываю языком путь обратно, чтобы еще немного поиграть с ее сосками. Бесконечно долго целую и полизываю их, а она запускает пальцы мне в волосы, притягивая к себе. Ха. Как будто я собираюсь куда-то деться. Сильно втягиваю в рот один сосок, срывая громкий стон с ее губ, затем словно перышком щекочу языком оба твердых бутона, пока бедра Саммер снова не начинают извиваться.

– Фитц, – умоляет она. – Хватит меня мучить. Мне нужно…

Я соскальзываю вниз и зарываюсь лицом между ее ног.

– Тебе вот это нужно? – со стоном выдыхаю в ее плоть.

Ее попку подбрасывает над матрасом.

Усмехнувшись, я удерживаю ее бедра и начинаю дразнящие движения языком. Каждое долгое, неторопливое касание вызывает у нее всхлип, стон или хриплый вздох. Ввожу в Саммер один палец, и ее внутренние мышцы жадно сжимаются вокруг него, подводя меня к оргазму. Боже, она такая узкая внутри. Теряю способность ясно мыслить, когда накрываю ртом клитор и посасываю его, томительно двигая пальцем в ее плоти.

– О, боже, – говорит она сдавленным голосом. – Только не останавливайся. Я скоро кончу…

Я замираю.

– Ну почему! – вскрикивает Саммер.

Провожу языком по губам. Проклятье, я чувствую лишь ее вкус.

– Еще рано, – отвечаю я и сажусь.

– Кто дал тебе право решать? – фыркает она. – Это мое тело, Колин!

– А это мой язык, – парирую я с дерзкой ухмылкой.

– Я хочу кончить.

– Как и все мы.

– Ар-р-р-р! – ее вопль негодования вызывает у меня смех. – Я ненавижу тебя, знаешь об этом?

– А вот и не ненавидишь.

– Я умру, если не испытаю оргазм, – мрачно заявляет она. – По-настоящему умру. А потом тебе придется объяснять моему отцу, почему ты бездействовал, когда мог бы спасти мне жизнь доведением до оргазма. Моему отцу, Фитц! Ты точно этого хочешь?

Я поджимаю губы, чтобы подавить очередную волну смеха. Эта девчонка лучше всех. Самая, черт возьми, лучшая.

– Послушай, – заявляю хриплым голосом, – почему бы нам не пойти на компромисс? – Я открываю нижний ящик прикроватной тумбочки и достаю презерватив. – Мы оба можем кончить, и никому не придется умирать.

– Лучшая идея на свете.

Саммер наблюдает, как я встаю на колени, чтобы натянуть его. Бросаю на нее взгляд, и дыхание перехватывает. Ее щеки пылают, зеленые глаза сверкают от возбуждения, грудь вздымается с каждым прерывистым вздохом. Я никогда не видел более сексуального зрелища.

– Почему ты еще не во мне? – Ее дыхание учащается.

Хороший вопрос.

Я накрываю ее своим обнаженным телом и мучительно медленно вхожу в нее. О, черт. Это лучшее ощущение на свете. Это… Ощущение единства, которого я никогда раньше не чувствовал. И в моей груди становится странным образом тесно, когда я смотрю на Саммер и вижу, как та смотрит на меня в ответ.

Думаю, она тоже это чувствует.

Пружины кровати скрипят, когда я начинаю двигаться. Медленными, неглубокими толчками, проникая в Саммер и тут же отступая, когда она пытается удержать меня в себе.

– Глубже, – умоляет она.

– Нет.

Собственная сдержанность впечатляет даже меня. Мне до смерти хочется ускорить темп. Кончить. Но в то же время я желаю, чтобы это заканчивалось. Ни за что на свете не хочу потерять это ощущение абсолютной правильности происходящего.

Так что я оттягиваю финал, входя и выходя так осторожно, что на лбу выступают капли пота. Когда Саммер пытается обхватить ногами мою задницу, я наказываю ее, кусая за шею и полностью вытаскивая член.

– Черт возьми, Фитц… пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Я заставил ее умолять меня о сексе. О, да.

Хриплый смех вырывается из моей груди.

– Похоже, мне нравится мучить тебя.

Чтобы подчеркнуть это, я снова вхожу в нее и медленно вращаю бедрами.

Она цепляется за мои плечи, расплющивая груди о мою грудь. Ее соски, как нагретые солнцем камешки, впиваются в мою плоть. Она сжимает меня так сильно, что перед глазами все плывет.

– Мне нужно кончить.

Стоит Саммер произнести дрожащим голосом это слово – нужно, и я сдаюсь. Нужно, а не хочется. Я мучил ее достаточно долго.

С мучительным стоном вонзаюсь как можно глубже, и нас обоих уносит. Секс становится жестким, быстрым и порочным. На этот раз я разрешаю Саммер обхватить меня ногами, и новая поза позволяет тереться о клитор при каждом толчке. Она кончает первой, я – почти сразу, а потом мы оба задыхаемся от удовольствия и содрогаемся в объятиях друг друга, словно делали так уже сотни раз.

Возможно, я потерял сознание, потому что, придя в себя, не могу вспомнить, когда успел перевернуться на спину и как Саммер оказалась сверху. Использованный презерватив валяется у моего левого колена. И как его снимал, тоже не помню. Собрав последние остатки сил, я беру его, завязываю и бросаю на тумбочку.

Саммер прижимается щекой к моей ключице.

– У тебя так быстро бьется сердце.

– И у тебя, – я чувствую ее учащенный пульс, который почти совпадает с моим. Запускаю пальцы в ее волосы.

Она счастливо вздыхает.

– Мне нравится лежать с тобой в обнимку голой.

– Мне тоже, – хрипло отвечаю я.

– Мне нравится заниматься с тобой сексом. – Ее теплое дыхание касается моего левого соска, и меня бросает в дрожь. – Ты мне очень нравишься, и точка.

– Мне… – У меня пересыхает во рту. Я чуть не сказал «ты мне тоже», но сообразил, как пренебрежительно это звучит. Поэтому я прибегаю к другому излюбленному варианту – молчу.

Потому что так выхожу из неудобных ситуаций.

Саммер чувствует перемену в моем поведении. Я понимаю это по ее тихому вздоху. Но, удивлению, она не начинает злиться, как случалось всякий раз, когда я не говорил столь необходимых ей приятных слов и заверений.

– У меня недавно было прозрение.

– Правда? – поглаживаю я ее по волосам.

– Угу. Я все ждала, когда ты откровенно признаешься мне в чувствах и слабостях, но, может, это нечестно. – Она рассеянно проводит пальцами по моему животу, вызывая у меня мурашки. – Нельзя забывать, что все люди разные. Я говорю то, что думаю.

– Говорить то, что думаешь, это не то же самое, что признаваться в чувствах, – замечаю я.

– Но в чувствах я тоже признаюсь.

– И то правда, – смеюсь я.

Она умолкает, и мне практически слышно, как ворочаются мысли в ее голове.

– Но я не рассказываю вообще все.

– То есть, у тебя от меня есть секреты, да? – меня охватывает любопытство.

– Не только от тебя. У меня есть секреты ото всех.

Сомневаюсь. Саммер правильно говорила, что она – одна из самых откровенных людей, которых я когда-либо встречал.

– Угу. Например, какие?

– Ха. Я ни в чем не признаюсь, пока не получу гарантии, что тоже узнаю что-то взамен. – Она приподнимается на локте. – Предлагаю сделку. Расскажи свой секрет, что-то стоящее. А в ответ я… – на секунду она поджимает губы, – я расскажу, зачем подожгла особняк женского общества.

На такое нельзя не обратить внимания. Впервые она призналась, что намеренно устроила пожар.

– Договорились, – соглашаюсь я, – но ты должна начать первой.

– Я знала, что ты так скажешь, – она подается вперед и тянется за шерстяным одеялом, скомканным в ногах кровати.

– Ты замерзла? – спрашиваю я.

– Конечно, замерзла. Это же Новая Англия. – Девушка заворачивается в одеяло и подсаживается обратно ко мне.

Я же лежу на спине полностью обнаженный и все еще испытываю жар. Мне всегда жарко.

– Ладно, обещай, что никому не скажешь. – От меня не ускользают смущенные нотки в ее голосе. – Единственные люди, кому я уже призналась, это мои родители.

– А как же Дин? И другой твой брат?

– Ники и Уродец думают, что я напилась на вечеринке в древнегреческом стиле и сшибла свечу, – признается она.

– А все было не так?

Саммер качает головой.

Интрига закручивается…

– Так что же случилось на самом деле?

– Ты должен пообещать, Фитц. – Взгляд ее зеленых глаз серьезен, как никогда прежде.

– Обещаю.

Она подносит руку ко рту и начинает грызть ноготь большого пальца. Впервые вижу, как она грызет ногти. Тревожный знак, и мне он не по душе. Я аккуратно придвигаюсь и беру ее руку, прижимаю к груди и накрываю сверху своей ладонью.

– Вечеринку в древнегреческом стиле проводили, – наконец сообщает она. – В этом плане я сказала правду. И я была пьяна, правда, не настолько, как считают мои братья. В особняке Каппа есть большая крытая галерея, справа от гостиной. Вообще-то, это даже не галерея. Больше похоже на солярий. Его пристроили к особняку, и там была массивная стена с окнами, обрамленными плотными шторами. – Она безрадостно пожимает плечами. – Как оказалось, очень легковоспламеняющимися шторами.

– Боже.

– Ага.

Она собирается начать грызть ноготь на другом пальце, поэтому я пленяю и эту руку и прижимаю к груди.

– Я практически единственная ходила в этот солярий. Он не был утеплен, и обычно там было очень холодно. Я пробиралась и сидела там, в основном когда находилась в паршивом настроении и хотела побыть одна. В общем, была вечеринка. Мы устроили ее на пару с обществом Альфа Фи, несколько членов этого братства посещали вместе со мной социологию. В то утро ассистент профессора вернул нам курсовые работы, так что ребята говорили о своих оценках, а я подслушала. – Тон ее голоса мрачнеет. – Похоже, они все хорошо написали. Я же полностью завалила.

Я подавляю вздох.

– О, детка. Сочувствую. – Ласковое обращение срывается с губ прежде, чем я успеваю это осознать, но, похоже, Саммер даже не замечает.

– Я списала. – От стыда ее взгляд темнеет.

– Серьезно? – изумлен я открытием.

– Ага, – ее голос срывается, – хотя я не знала, что это считается списыванием. Переработала информацию с нескольких веб-сайтов, но не указала первоисточники. Прямые цитаты оформила. А остальные ссылки приводить не стала. Я засунула их в библиографию, но, похоже, надо было делать не так. – Она вытирает глаза и снова смотрит на меня со страдальческим выражением лица. – Я так намучилась с этой курсовой, Фитц. Запуталась в ней. Я консультировалась дополнительно, но это не сильно помогло. Писала ассистенту профессора и просила помочь, но он оказался полным придурком и ответил, что уже помог всем, чем мог. И, ну ты видел, что со мной творится в состоянии стресса.

– Мне жаль, – сочувствие к ней переполняет.

– Я сдала работу, зная, что получу дерьмовую оценку, но никак не ожидала, что совсем все завалю. А когда попыталась поговорить с ассистентом профессора после занятий и объяснить, что не планировала списывать, он выдал речь в духе «как плохо, так печально» и сообщил, что я могу обжаловать оценку, если пожелаю, но вряд ли ее пересмотрят.

Когда я отпускаю ее руки, Саммер плотнее прижимает одеяло к телу.

– Переходим к событиям на вечеринке. Парни из братства хвастались своими оценками, а я стояла рядом в нелепой тоге, чувствуя себя полной идиоткой. Я… – Она издает тихий стон. – Я так чертовски устала считаться местной дурочкой, понимаешь? Так и представляла, как моя работа лежит наверху на столе с жирной красной единицей и пометкой «списала», написанной большими буквами. Я злилась. И просто хотела, ну не знаю, уничтожить доказательство собственной глупости.

Мое сердце разрывается на части от ее убитого горем голоса, а затем и вовсе разбивается, когда я вижу выражение в ее глазах. Господи. Она действительно верит в то, что говорит. Она действительно считает себя глупой.

– Поэтому я поднялась наверх, схватила работу, спустилась в солярий и чиркнула спичкой. На столе под одним из окон стояла большая керамическая ваза. Я бросила горящую бумагу туда. – Она вздыхает. – Честно говоря, я думала, что она просто догорит и все. Возможно, так бы и случилось, если бы не шторы и оставленное кем-то открытое окно. – Она изумленно качает головой. – В кои-то веки там побывал кто-то кроме меня, да?

Мне приходится усмехнуться.

– Так и получилось, – продолжает она, – что ветер раздул пламя, шторы вспыхнули, и от солярия ничего не осталось.

– Он реально сгорел дотла?

– Нет. То есть, внешняя стена была полностью разрушена и теперь нуждается в восстановлении, но часть, которая примыкает к особняку, осталась нетронутой. – От стыда она опускает голову. – Когда приехали пожарные, я солгала и сказала, что сшибла свечу, танцуя на столе. Типа: «Ой, я всего лишь пьяная девчонка в тоге!» Это назвали несчастным случаем, мои родители выписали солидные чеки женскому обществу и учебному заведению, и меня очень вежливо попросили уйти.

– Ничего себе. – Я прислоняюсь к изголовью и привлекаю ее к себе. Она кутается в одеяло, поэтому я успокаивающим жестом глажу ее по волосам.

– Позволь уточнить, – мягко произношу я, – ты предпочитаешь, чтобы окружающие считали тебя пьяной тусовщицей, лишь бы не узнали, что ты получила отвратительную оценку по курсовой?

– Именно так. – Она откидывает голову, чтобы заглянуть мне в глаза. – Но в твоих устах это звучит по-настоящему нелепо.

Я обхватываю ладонью ее щеку, проводя большим пальцем по нижней губе. Та дрожит при моем прикосновении.

– Ты не глупая, Саммер. У тебя проблемы с усвоением материала. Это большая разница.

– Знаю. – Неуверенность в ее голосе очень беспокоит меня, но Саммер быстро меняет тему: – Итак. Теперь тебе известен постыдный факт обо мне. Настала твоя очередь.

Когда я не отвечаю сразу, она высовывает руку из-под одеяла и переплетает свои пальцы с моими.

– Поделись чем-нибудь, чем угодно. Ты обещал рассказать что-то правдивое, Фитц.

Действительно, обещал. Но это не значит, что мне легко это сделать.

– Я… – бормочу растерянно, – я ничего не утаиваю нарочно. Это просто… Привычка.

– Привычка. – Она морщит лоб. – Умалчивать обо всем – привычка?

– Да. Я не обсуждаю свои чувства.

– А почему?

Я пожимаю плечами.

– Понятия не имею. Думаю, я… привык к тому, что все сказанное будет использовано против меня.

– И как это понимать?

Неприятное ощущение ползет вверх по позвоночнику, пока не добирается до затылка. Инстинкт бежать силен, но так же сильна и хватка Саммер на моей руке. Я делаю глубокий вдох.

– Фитц? – побуждает она меня говорить.

Я выдыхаю.

– Мои родители пережили тяжелый развод, когда мне было десять. Отец изменял. Хотя он считает, что в этом виновата мама. В любом случае, с тех пор они на дух друг друга не переносят.

– Сочувствую. Звучит ужасно.

– Ты еще и половины всего не знаешь. Пока мне не исполнилось двенадцать, у них была совместная опека. А потом папа начал встречаться с женщиной, которую мама презирала, поэтому она решила отсудить полную опеку надо мной. Папа разозлился и решил, что тоже заслуживает права полной опеки. Тогда-то и начались игры разума.

– Игры разума?..

– Борьба за опекунство проходила еще тяжелее, чем развод. Они использовали меня в качестве оружия.

– Как это? – округляются ее глаза.

– Всякий раз, как я оставался с папой, он выпытывал у меня гадкие подробности о жизни мамы. И наоборот. Стоило пожаловаться папе, что мама не разрешает мне играть с друзьями в хоккей с мячом, пока не наведу порядок в комнате, внезапно приходил социальный работник с вопросом, чувствую ли я себя «оторванным от общества». Стоило признаться маме, что папа разрешает мне есть сладкие хлопья перед сном, появился другой социальный работник с расспросами, чем папа меня кормит. А еще это все вносилось в протоколы. Каждое сказанное мной слово отправлялось на рассмотрение адвокатам.

– Боже мой, это ужасно.

– Выдвигались обвинения в пренебрежительном отношении, эмоциональном насилии, недостаточном питании. – Неодобрительно качаю головой. – И я не мог сказать им, как отношусь к этому. На самом деле, ни о чем вообще не мог сказать. Иначе они начали бы искать виноватых по новому кругу.

– Искать виноватых?

– Если я был расстроен, то «в этом виноват отец». Если злился, то «мать виновата». Нервничал из-за школьного спектакля? «Это потому что отец не подучил с тобой слова». Напуган? «Потому что мать растит неженку».

Я вздыхаю, вспомнив, как утомительно было разговаривать с ними. Черт, это до сих пор утомительно.

– А ты ходил на заседание суда и говорил судье, с кем из родителей предпочитаешь жить? – с любопытством спрашивает Саммер. – Разве это не решило бы исход борьбы за опекунство?

– Спрашиваешь. Конечно, ходил. Правда, это больше походило на конференц-зал с кучей столов, но судья присутствовала.

При одной мысли об этом я поеживаюсь. Помню, как держал за руку социального работника, когда она ввела меня в комнату и попросила присесть. Мои родители сидели рядом со своими адвокатами. Мама умоляла меня глазами, папа ободряюще посмотрел и сказал: «Я знаю, ты примешь правильное решение». Все глазели на меня. Это было чертовски жестоко.

– Судья попросила меня описать распорядок дня при проживании с каждым из родителей. – Я рассеянно потираю костяшки пальцев Саммер. – Она задавала мне вопросы о том, что я ем, нравится ли мне играть в хоккей… По обилию вопросов я догадался, что родители рассказывали адвокатам все, что слышали от меня. А потом судья спросила, с кем я хочу остаться жить.

– И кого ты выбрал? – Саммер задерживает дыхание.

– Я сослался на право хранить молчание. – Мои губы изгибаются в усмешке.

– Тебе было двенадцать, и ты уже сослался на право хранить молчание? – отвисает челюсть Саммер.

– Ага. Думаю, я видел что-то подобное в каком-то детективном сериале или типа того, – усмехаюсь я. – Судья возразила, что у меня нет такого права, и настаивала на выборе. Тогда я выбрал обоих. Я хотел жить с обоими родителями. – Криво улыбаюсь. – Она присудила им совместную опеку, как и было с самого начала. Сказала, что для моего душевного и эмоционального благополучия лучше проводить одинаковое количество времени с ними обоими.

– Стало ли после этого лучше? Твои родители успокоились?

– Не-а. Они продолжали поливать друг друга грязью в разговоре со мной. И до сих пор так делают, хотя уже не столь агрессивно, как раньше.

– И как же ты рос в такой обстановке? – хмурится она.

– Превращался в невидимку, – резко отвечаю я. – То есть, был период бунтарства, когда я без разрешения набил свою первую татуировку и обратил тем самым на себя их внимание, но остальную часть времени прятался в комнате. Не пересекаясь со мной, они не могли настраивать меня друг против друга.

– Мне жаль, что тебе пришлось пройти через такое.

Пожимаю плечами.

– Ты опять за свое, – поддразнивает она с улыбкой. – Ладно, слушай. Я понимаю, ты привык к тому, что признания в чувствах наносят лишь вред, но обещаю, все, что скажешь мне, останется в нашем священном кругу доверия. Я никогда, ни за что не доложу об этом судье.

Я чувствую, что начинаю улыбаться.

– Прости. Вредная привычка. Попытаюсь отучиться от нее, – бросаю на нее суровый взгляд. – Но только если ты пообещаешь больше не судить себя строго. Хватит твердить себе, что ты тупая.

– Постараюсь, – говорит она, и, похоже, это максимум, что я могу вытянуть из нее. – Ты голоден? Я так и не поужинала.

Мне хочется расспросить ее, почему же не поела и что случилось на свидании с Хантером, но я подавляю желание. Лучше не портить настроение разговорами о другом парне. Это может подождать до завтра.

Сегодняшний вечер я собираюсь посвятить лишь нам с Саммер.