1

Открываю письмо, долго смотрю на текст.

«Четверг, 18 июля 2019, 5:16 +03:00 от Dоnаld Wаltоn wеnubаgrоuр.tg@gmаil.cо

Мне повезло, я нашел тебя, Тамара. 

Я выбираю тебя в Интернете, когда ищу надежную женщину, с которой я смогу

провести остаток своей жизни, как только выйду на пенсию. Я скоро пойду

на пенсию. Я ищу серьезную, честную, преданную и романтичную женщину, чтобы позвонить моей любимой и любить ее до конца моей жизни. Я хочу

женщину, которая является доброй и консервативной. Я был вдовцом в течение

нескольких лет. Я расскажу вам больше о себе с моими фотографиями, как

только вы ответите на мое сообщение. Спасибо».

А через минуту сама не заметила, как начала набирать ответ. Пальцы порхали над клавиатурой, на лице расплылась коварная улыбка, а на экране текст.

«Госпадя! Дружище, я ждала тебя всю свою жизнь.

Помирающего вдовца, выходящего на пенсию хрен знает когда, в моем случае только ждать и остается.

Наконец-то соизволил вниманием своим облагодетельствовать!

Я в восторге, нет моему счастью предела и охвата тоже нет.

Серьезная, искренняя, честная, преданная, романтичная, добавим ещё порядочная, прагматичная, коммуникабельная, стойкая, добрая, консервативная, как завод консервов и даже больше. Во мне нет изъянов, одни плюсы. И потому понять не могу… какого фига я тебя ждала, себя неземную берегла, а ты, мать-перемать, женился, овдовел, а затем годы провел вдали, пока не прозрел?»

Рука взмахнула, готовясь к отправному сочетанию клавиш Ctrl+еntеr, и медленно опустилась на стол. Критическое сознание вернулось. Дела-а-а! Неужели я настолько истосковалась по личному общению, что теперь бесчувственным ботам пишу ответ? С игривой несерьезностью, которая обязательно выльется в многостраничный диалог, будь это человек? С ума сойти. Три нажатия мышки, чтобы избавиться от стыда и чувства гадливости. Я не настолько обезумела, не настолько отчаялась, я вообще не отчаялась, это период такой. Себа час назад поездом отбыл в столицу, где три ближайших месяца будет безвыездно учиться, вот мне и грустно. Сейчас пройдет, сейчас растворится грязная душевная муть и станет чище.

Я не одна, у меня тьма друзей, ещё большая тьма знакомых. Я не одна. Мир огромен, в нем толпы людей, которым нужна помощь, поддержка, доброе слово. Я не одна.

Мне просто скучно, и это нужно понимать и принимать.

Итак, чем заняться?

Я оглядела стол, откатилась на кресле и встала.

Книги, какой-нибудь романчик или серьезная литература от серьезных дядь и теть? Вышивка? Открытки, которые обещала подготовить и отправить? Или сделать баннер на сайт? От последней мысли мне остро захотелось сладкого и на воздух, вырваться из оков квартиры, побродить по рани серого утра. Еще только июль, но в городе уже пахнет слякотью и грязью. Или же это я везде вижу слякоть. Унылые собачники ведут на поводках не менее унылых псов, тормозящие на поворотах машины тормознуто перемигиваются фарами, на пустыре двое мужиков вяло переругиваются. Отчего-то вновь захотелось плакать или даже реветь.

Срочно нужно мороженое!

Я достала ведерко на автомате, сдернула крышку, взялась за ложку, чайную, я как-никак на диете… Или сделать коктейль? Или булочек напечь, с корицей? У меня как раз есть слоеное дрожжевое тесто в морозилке и вкусное сливочное масло для обмазки.

Себа такие любит…

Мысль об отъезде сына вернула меня с небес на землю. Он дома провел едва ли неделю, все больше по друзьям и девчатам отрывался, а я как заведенная стала рассчитывать порции и меню согласно его вкусам. В холодильнике осталось мясо, замаринованное под шашлык, три килограмма отборной свинины, которую Себа не увидел, потому что в последний вечер предпочел друзей и пиво. Впрочем, к друзьям он бы шашлык взял, так что нет сомнений — уехал к девушке, которая блюдет фигуру.

Я вздохнула с тоской, думая, что потом он женится, переберется в столицу и окончательно перестанет навещать меня, как всякий любящий на расстоянии сын. И пусть я его не рожала, только растила с восьми лет, все равно тошно и как-то обидно.

Как наяву увидела неприглядную картину будущего… Заброшенная квартира, стопки писем бумажных и тысячи электронных, покрытый пылью издыхающий на последних минутах ноутбук и мой иссохший труп на полу. рядом отлетевший тапок и разбитая ваза, та самая, бабушкина, которую я ещё в детстве раскурочила и до сих пор простить себе не смогла. Ее острые осколки с каплями крови так живо встали перед взором, что ложка застыла в мороженом, не соскоблив с него даже одну снежную крошку.

Ко мне не пришла логическая мысль, что ноутбук должен был бы стоять беззвучным, с черным экраном, что долго лежать моему бренному телу не позволят неоплата жкх-счетов и единственный наследник, что у меня не так уж много газет и писем приходит каждый месяц. Я увидела на трупе под задравшимся платьем надетое сегодня белье, и похолодела. Пусть я не в платье, а в пижамной двойке, все равно мысль о смерти, которая наступит вот прямо сейчас, уничтожила всякое желание грустить. Немедленно на прогулку, на воздух, к людям!

Только белье сменю, а лучше выкину и никогда больше…

Звонок в дверь остановил меня посредине сборов. Звонили к соседке, а я ее только вчера отправила в больницу с приступом острого живота, который должен был вылиться в ночную операцию. Лизавету Сергеевну я обещала навестить после обеда, а ее дочери позвонить после восьми. Так что звонить в квартиру соседки, а теперь уже и стучаться, мог кто-то из обеспокоенных родственников либо свидетелей Иеговы, подозрительно ранних.

Подходя к двери, я иных гостей не представляла, и весьма удивилась, когда они стали названивать мне. Неужели соседи снизу, которых заливает?

— Кто там?

— Мы, — прозвучало лаконичное в ответ, а следом и настоятельное: — Откройте.

Вопреки ожиданиям, в линзе глазка отразилась незнакомая морда верзилы с чуть заметным cветлым ежиком волос, цепким взглядом из-под бровей и, судя по носогубным складкам, тяжелой жизнью за плечами. Очень тяжелой, буйно-боевой. Мордоворот самый настоящий. С подобными кадрами я старалась не сталкиваться с поры веселой молодости, поэтому и ответила как можно жестче:

— Уходите. Я вас не знаю.

— Гм, — выдал неизвестный и потянул в ухмылке уголок рта, словно бы судорогой сведенного в одну тонкую линию, отчего стал похож на маньяка. — А если по-хорошему?

— По-хорошему, у меня травмат.

— И разрешение есть? — Это был не рык, всего лишь тихий голос, от вкрадчивости которого моя спина покрылась мурашками. Надо бы все-таки поставить камеру на дверь и перепроверять непрошенных гостей у нашего участкового.

— Есть. На отстрел бешеных лис. Но если надо, я и на кабанов бумагу получу.

— Слушайте, вы…

— Всего хорошего! — решила я ничего не слушать и уже развернулась уйти, как из-за двери прозвучал знакомый детский голоcок.

— Тетя Тома, это я.

Алиса?!

Я щелкнула замком, толкнула створку. Этому ребенку я всегда открою дверь. Маленькая пятилетняя умница была лишена вертихвостки-мамы и воспитывалась отцом. Бизнесменом с небольшим предприятием и тяжелой жизненной историей за плечами. Тяжелой, потому что его дочь постоянно находилась под гласным и негласным надзором или, как сейчас, под охраной. Если отец малышки и верил в кого-то, то лишь в себя. Работу учителей оплачивал щедро, но не всегда мог найти подходящих нянечек. У Алисы они менялись каждые две недели, так что ребенок стал привыкать к менее приближенным, зато постоянным людям. Например, ко мне — соседке своей учительницы по английскому языку.

Я открыла дверь и нос к носу столкнулась с малышкой, которую верзила поднял на уровень глазка и моего лица соответственно.

— Здравствуйте. — Она смущенно помахала мне свободной рукой, во второй крепко держала любимого синего мишку. — Скажите, а Лизавета Сергеевна у вас?

— Сергеевна в больнице. Ее выпишут через неделю. Я бы обязательно позвонила тебе, но мне сказали, что ты на летних каникулах до сентября, — говорила малышке, однако на последних словах взгляд подняла на мордоворота, который внимательно осмотрел меня, а затем взялся за изучение квартиры за моим плечом.

— Каникулы закончились, — печально призналась Алиса.

— Живете одна? — вдруг спросил жизнью закаленный и попытался потеснить меня в сторону.

— Временам. — Я выставила вперед руку, остро жалея, что в ней ручка, а не обещанный травмат. — Не могли бы вы не переступать моего порога?

— Сейчас проверим, могу или не могу, — буркнул сухо.

Отобрал ручку, вручил мне Алису и без спроса вошел. Прогрохотал кроссовками по моему чистому полу. Видимой грязи не оставил, но словно бы нарушил чистоту, порядок и покой моей родной обители.

-Эй! — не сдержала я возгласа.

— Стойте где стоите, — скомандовали мне так, что не сразу нашлась что ответить.

— У папы неприятности. Пришлось вернуться, — тихо призналась Алиса.

— Неприятности — это часть взрослой жизни. Не переживай, папа разберется, ему не привыкать, — ответила ей, только сейчас заметив, что за дверью тамбура стоят ещё двое из охраны, моложе мордоворота и с виду проще. Жизнь ещё не помотала, но явно собиралась, о чем говорили чемоданы у их ног. — У вашего шкафчика с антресолькой в антресольке совсем ветер или как?

— Как, — ответил светловолосый парень, и верзила вернулся, с моим смартфоном в руке! Более того, он по нему с кем-то общался.

— Да. Нет. Да… Она в больнице. Не скоро. — Тяжелое молчание и вдруг пристальный взгляд на меня, режущий даже. В груди неприятно кольнуло. — Εсть. Сейчас решу.

Надеюсь, мне послышалось правильно — «сейчас решу», а не «порешу». Он отключился, постучал телефоном по руке. Я подумала о том, что им пора, отпустила Алису, разогнулась и вдруг услышала невероятное:

— Алиcа остается у вас.

— Что?

— Ура! — воскликнул ребенок и побежал забирать у охраны свой рюкзачок.

— Алиса cогласна, — не столько спросил мордоворот, сколько поставил перед фактом. — Ее отец тоже. Из квартиры не выходить, на неизвестные звонки не отвечать.

Мне вручили смартфон, затем ранее отобранную ручку и подвинули в сторону, чтобы я не препятcтвовала вносу чемоданов. Двух больших и одного маленького.

— Что… нет-нет, вы в своем уме? В смысле «не выходить», вы смысле «не отвечать»?

— В прямом. В четыре ее заберут. Не стоит так восклицать.

Малышка пробежала мимо нас в комнату, уверенно утягивая за собой рюкзачок.

— Не сходите с ума, я не давала согласия! — прошипела, чтобы слышал только он, а не довольная Алиса. — Я против! Ко всему прочему… Вы что, вы оставите ребенка с незнакомкой?

— Почему же с незнакомкой, — с неясной интонацией ответил он и обратил внимание к своему телефону, на который пришло несколько сообщений из вайбера. Скольжение пальцев по экрану, насмешливый взгляд на меня и мне же зачитали: — Довлатова Тамара Андреевна, семьдесят восьмого года рождения…

Никогда ещё моя жизнь не выглядела столь жалко и непрезентабельно в чужих устах. Да даже отдел кадров на бывшей работе был лояльнее, что ли. Да, мне сорок один год, я менеджер по работе с клиентами в магазине бытовых приборов и консультант в центре психологической помощи. Не психолог, скорее вольный слушатель, а слушатели тоже нужны. Плюс веду их сайт как админ. Единственный ребенок в семье. Отца потеряла в неполные четырнадцать, мать — в двадцать семь, да замуж выскочила в тридцать. С одной стороны, по глупости, с другой — это была моя самая счастливая глупость, пусть и недолгая.

— …четырнадцать лет назад переехали из Новосибирска, вдова, растите сына от первого брака вашего супруга, — закончил мордоворот.

— Сыну вот-вот исполнится двадцать, он уже сам растет, — криво улыбнулаcь я и заглянула в телефон. — Про ипотеку и желание продать почку, чтобы ее оплатить, там ничего не сказано?

Всего-то хотела узнать, как далеко простираются связи этого Шкафчика. Но он уже сбросил страницу, и теперь с экрана мне улыбалась луна и слабоосвещенная ею черная пустыня. Или не пустыня? На миг показалось, что дюны сплошь и рядом состоят исключительно из женских форм.

— Зачем вы взяли ипотеку? — Эстет чернокожей обнаженки воззрился на меня с недоумением, и не успела я обрадоваться, что данные по имуществу ему неподвластны, задумчиво продолжил: — Квартира ваша, машина и дача покойного оформлены на вас. Есть небольшой домик в поселке Овсянка, где свой нелегкий век доживает его мать… Или вы решили проводить старушку с помпой?

Ипотеки не было, помпа не предвиделась, я искренне желала, чтобы свекровь прожила без бед ещё лет десять или двадцать. Но вот этот снисходительно-ехидный тон и взгляд всезнающего гуру вывел меня из себя.

— Пошел вон.

Не крик и не шипение, твердый посыл, как предупреждение — довел, далее я за себя не ручаюсь.

— До четырех, — хмыкнул верзила и наконец-то ретировался за дверь. Ну как сказать «ретировался», напоследок он бросил «Приятное начало отпуска» и только затем дверь закрыл.

Щелчок моего замка, щелчок замка в тамбуре, шаги по лестнице, тишина. Я стояла в своей прихожей, облаченная в пижамную двойку, растрепанная и разгневанная, и думала о том, с какой бы радостью спустила на эту сволочь Баса. Но мой замечательный сына сказал, что бабушке наш недоротвейлер нужнее, он на участке не только удобряет, но и охраняет кусты ее любимых роз. Интересно, сказал бы он то же самое сейчас?

— Не расстраивайтесь. У них такая пра-актика со всеми, — попытался приободрить меня детский голосок.

— В смысле, на Лизавету Сергеевну тоже все данные есть? — спросила хмуро. Ведь если собрали подобную информацию об учительнице языка, а меня, как часто появляющуюся в соседской квартире, внесли в реестр потенциально опасных, тогда все ясно.

Я обернулась к Алисе, которая помимо синего мишки Улли держала в руках и мое ведерко с мороженым. Абсолютно непосредственный ребенок увлеченно ложкой рисовал на сладости снежинку.

— И на нее, и на соседа напротив, и даже на дядю Ваню с первого этажа, — назвала малышка нашего дворника, которому по молодости повезло дважды отсидеть в тюрьме, и оба раза по недоразумению властей.

— Дела… — Я потерла руки от набежавшего озноба и предчувствия неприятностей. Недоуменно произнесла: — А как он об отпуске узнал?

— Магазин, в котором вы работаете, он папин, — признался ребенок.

— Писец! — Других слов не было. Даже удивляться перестала тому, что мордоворот разблокировал мой телефон.

Со смехом подумала, что ещё каких-то полчаса назад сетовала на свою жизнь и боялась умереть в тишине квартиры. Что ж, хотела перемен — получай и наслаждайся. Осталось решить, как быть с Сергеевной и моим обещанием ее навестить. Может, обладатель антресольки ошибся, и ребенка вместе с чемоданами заберут раньше четырех?

***

О ребенке никто не вспомнил ни в четыре дня, ни в пять, ни даже в семь вечера. Мы совсем неплохо провели время, но дурные истории о том, как непутевые родители скидывают детей на cоседей и сваливают на другой конец страны, не давали мне покоя. Конечно, я сомневалась, что отец Алисы относится к подобным индивидам. Он скорее из тех, кто прилетит с обвинениями в удержании ребенка, устроит скандал или просто самосуд. Подобная перспектива пугала сильнее, однако как я ни пыталась узнать личный номер владельца нашего магазина, так мне это и не удалось. Не мужик, а целая тайна за семью печатями. Лизавета Сергеевна тоже ничем помочь не смогла, единственный контактный телефон для связи с отцом Алисы оказался вне зоны доступа, а затем вовсе отключен.

— У нее есть старшая сестра, — под конец разговора вспомнила Сергеевна и поделилась ником ее инстаграма.

Я никогда не считала себя информационной ханжой, но услышав про относительно новую социальную сеть, скривилась и с тяжелым вздохом пошла регистрироваться, а затем и стучаться в закрытый аккаунт. Лиса Гладько@Тян ответила не сразу, но пообещала забрать младшую сестру прямо сейчас. Учитывая, что следом на ее странице появилась сторис из гремящего музыкой клуба, я поняла, что явление старшей предвидится к утру, но ошиблась.

Звонок в дверь в начале двенадцатого ночи был как гром среди ясного неба в засушливый летний день. Неожиданный и в то же время долгожданный. Я неслась на крыльях счастья, я мечтала отчитать непутевых родных и отдать уже заснувшего ребенка вместе с одеялом, но вид старшей из сестер заставил меня пересмотреть мечты.

Εй явно не больше шестнадцати. И хотя макияж был плотным и взрослым, а минимально короткая юбка и облегающий, как вторая кожа, топ открывали давно сформированное женское тело, я видела наивную округлость девичьих щечек, странно расширенные зрачки… И довольство на морде хахаля, который удерживал ее в вертикальном положении по мере сил и возможностей.

— Владимир. Для вас можно просто Влад, — представился он. — Мы приехали за младшенькой… Аней. Да, Олеся?

— Алисой, — поправила я.

— Точно, за ней.

Светлоглазый брюнет ухмыльнулся как ни в чем не бывало. На вид ему около тридцати шести или меньше. Ухоженный и бородато-модный, в темном костюме, полупрозрачных очках, без галстука и совести. Он уверенно поддерживал Олесю и даже не косил взглядом в вырез топа, но рука… Его левая рука на бедре школьницы чуть заметно сжималась и разжималась, а глаза за стеклами очков-хамелеонов блестели вполне понятным предвкушением. И то, что девчонку он на моих глазах не лапал, ещё не означало, что не будет. И, оставшись без свидетелей, не нагнет у какой-нибудь стены или в машине, или…

Я знала слишком много отвратительных историй, поэтому как на автомате произнесла:

— Эта тоже остается со мной, молодой человек.

— Не могли бы вы повторить, — попросил он, все ещё улыбаясь, хотя от нарочито громкого «вы» повеяло унизительным пренебрежением. Чтобы усилить эффект, хахаль сдвинул очки-хамелеоны на кончик носа. Напугал, прям до дрожи.

Он точно не был охраной или другом семьи, поэтому я легко задвинула его очки на место и ухватила за локоть cтаршую дочь бизнесмена.

— Это вы простите, но сегодня девочки ночуют у меня.

То, что старшая Гладько не попыталась воспротивиться и даже звука не произнесла, навело на весьма неприятные мысли. Однако хорошо, что она повиновалась, в отличие от ухажера. Он попытался меня остановить, вначале хваткой на плече Олеси, затем опомнился и рискнул словами:

— На каком основании?

— По приказу ее отца.

Руку он не убрал, но хватку ослабил.

— А… давайте я вместе с вами ее… их постерегу.

— В этом нет необходимости. Тимур и Шкафчик вот-вот прибудут, — охотно соврала я.

— Кто? — На лице ухажера появилось что-то хищное, будто он поймал меня на лжи. Черт, кажется, он знал семью бизнесмена лучше меня.

— Шкафчик с антресолькой и светловолосый… он из новеньких. Все никак не запомню, — продолжила я, уводя девушку в квартиру. — То ли Тимур, то ли Артемка. Думаю, вам не стоит сталкиваться.

— И все же…

Дверь в мои родные семьдеcят шесть метров я закрыла перед самым его носом, обернулась и ласково спросила:

— Желаете оспорить распоряжение господина Гладько? Или хотите поговорить о том, чем вы накачали Олесю, прежде чем забрали из клуба?

Он изменился в лице на доли секунды. Просто мышцы у губ мелко дрогнули, в глазах появилась сталь, а крылья носа чуть раздулись. Незначительный миг затмила широкая улыбка, но мне хватило и его, чтобы ощутить опасность.

— Бог с вами, какая накачка?! — Хахаль даже хохотнул. — Я встретил Олесю у клуба, когда она вызывала такси. Сбивалась, набирала номер и сбивалась повторно…

— Охотно верю, — произнесла так, чтоб уж точно стало ясно — не верю ни на грош. — Взглядом указала на дверь тамбура и пожелала: — Доброй ночи. — И понимая, что он не собирается уходить, как бы между делом добавила: — К слову, у меня тут камера.

Дверь за ним захлопнулась со звучным и матерным пожеланием для меня. Судя по грохоту, который донесся из квартиры, именно такой, насыщенной погаными событиями ночь мне и предстояла.

***

Олесю рвало два часа кряду с двадцатиминутными перерывами. Я успела пожалеть об изгнании ее кавалера, когда не смогла дотащить старшую Гладько до ванной, поэтому бегала то с тазиком, то с кружкой воды. Материлась, пытаясь в очередной раз дозвониться до их папочки, и ждала «скорую». Где-то на четвертом забеге и десятом заверении: «Алиса, все в порядке. Спи» я додумалась обыскать сумку старшей на наличие телефона. Возможно, он у нее на беззвучном режиме и отец сейчас безостановочно звонит красотке?

Оказалось, гаджет сел, а ещё оказалось, что на этот эпеловский супер-пупер девайс у меня нет подходящей зарядки. Едва не сорвавшийся с губ трехэтажный мат оборвал дрожащий детский голос:

— Холодная. Она умрет?

— Нет, Алис, она будет жить, — ответила я, запоздало заметив, что ребенок прокрался в прихожую и, прячась за тумбочкой, дотянулся до руки старшей сестры.

— Ее мама умерла.

— Значит, ругать ее будет только папа, — сделала я вполне обоснованный вывод.

Дальнейший диалог прервал звонок в домофон. Прибыли уже знакомые фельдшера, которые, глянув на меня, единогласно постановили, что ночка будет тяжелой. И вообще, я страшная дамочка, вначале соседку с острым животом обнаружила, теперь вот девушку с отравлением приютила.

Без cлов соглашалась cо всем, записала в блокнот пояснения и предписания, точно зная — в таком состоянии я не способна запомнить ничего. Зато умудрилась попросить их о помощи в переносе больной на диван. Расплатилась сверх кассы и пожелала тихой смены или относительно спокойной. В ответ они пожелали того же.

А зря…

К началу четвертого ночи или уже утра я успела окончательно вымыть пол, искупаться, попить чаю и крепко заснуть возле Алисы, когда в мою дверь, опять минуя тамбурную, забился кто-то нервный и очень злой. Их было четверо. Шкафчик, блондин, временно переименованный в Тимура, его друг-товарищ по тасканию чемоданов, и какой-то взъерошенный мужик с сумасшедшим взглядом. Впрочем, может, у него взгляд стал озверевшим, когда я непреклонно сообщила, что впущу в квартиру двоих, а остальных прошу убраться на лестничную клетку.

— Ты… — непечатная ругань была подкреплена пинком двери.

На это я ответила, что остальным придется спуститься на первый этаж.

— Слушай, ты… — Он не успел закончить мысль.

— Еще слово, и я попрошу вас выйти на улицу и не скажу, где пропадает старшая дочь.

— Олеся?! — От одного этого полухрипа стало ясно, что ее он тоже «потерял» и не надеялся быстро найти.

— Считаю до десяти… — предупредила я, неспешно начиная отсчет.

— Мы их заберем, вы спускайтесь, — вдруг подал хорошую идею Шкафчик, обращаясь к взъерошенному.

Тот что-то ответил прочувствовано, но при этом тихо, и отступил, уходя из поля моего зрения.

— У меня тут камера, — солгала я, распознав его маневр. — Выходим, уважаемый, на лестницу, спускаемся на первый этаж…

Он вылетел, точь-в-точь как кавалер Олеси, под оглушительный хлопок. Но меня это не смутило никоим образом.

— Закрываем дверь в тамбур, — дала команду оставшимся. Они беспрекословно подчинились, но вот кривые ухмылки мне совсем не понравились, так что я решила сбить спесь со «штурмовиков». — Заходим по одному. Алиса в спальне, Олеся в гостиной. За чемоданами вернетесь сами, тех двоих не пущу.

— Она у вас?! — удивление с едва заметным облегчением в голосе светловолосого «Тимура» стало сигналом к открытию квартиры.

— Я ее отбила, — улыбнулась кротко и махнула рукой в сторону слабоосвещенного коридора, — забирайте.

Они совершили три ходки. Первую с девочками, вторую с чемоданами, третью за пояснениями, а именно, почему Олеся не в своей одежде и что за рецепт с таблетками я вручила вместе с ней. Спрашивал Шкафчик, но именно «Тимур» буравил меня тяжелым взглядом.

— Точно, чуть не забыла… — Сбегав в ванную, принесла пакет с уже чистой и почти сухой одеждой, поверх нее уложила сумочку, а туфли вручила из рук в руки. — Как я уже сказала, девочка была в клубе, получила дозу чего-то психотропного и вела себя неадекватно тихо. Потом ее рвало, пришлось вызывать скорую, отмывать квартиру…

— Ясно. Дальше.

— С ней был брюнет, светлоглазый, в темном костюме. Возраст около тридцати шести. Среднего телосложения. Ухоженный, с бородкой. Узнав, что вы скоро явитесь, он сбежал.

— И когда это было? — прищурился мордоворот и дернул антресолькой.

— В десятом часу.

— А позвонить? — долетело угрожающее с лестничной площадки.

— А хоть раз поднять трубку? — тон-в-тон вопросила я и сама поспешила сбежать. — В общем, доброй ночи! Приятных снов, душеных разборок с дочерью, — это уже взъерошенному, перед которым я с наслаждением закрыла дверь квартиры. Про тамбур не беспокоилась, они его как вскрыли, так и закроют.