Глава 16

Степан еще несколько раз набрал номер Ульяны, прежде чем гудки сменились однотипной фразой о том, что ее телефон выключен. Мужчина крепче сжал смартфон в кулаке, а после кинул тот на стол. Его предчувствие о том, что с ней что-то случилось, нарастало.

Громов нервничал, злился и все больше бесился оттого, что ничего не может сделать. Во всей ситуации со Светкой Токман ясно дал ему понять, что нужно сидеть на месте и никуда не лезть. Вот он и сидел, злился, теперь еще и Улька куда-то пропала. Это вводило в замешательство, подкидывая не самые приятные мысли.

Немного успокоившись, Степан заварил себе крепкий кофе, чем ввел Леру, свою помощницу, в ступор. За все время их совместной работы он ни разу не делал себе кофе самостоятельно. Валерия даже поинтересовалась, все ли у него нормально. Ни черта у него не было нормально, ни черта! Так и хотелось выкрикнуть эту фразу на всю больницу, но он тактично промолчал. Сегодня был достаточно лайтовый день, полностью отданный под консультации.

Громов отвечал на вопросы, делал осмотры, но мысленно вовсе не находился в своем кабинете. После четырех ему позвонили. Номер был незнаком, но он поднял трубку в надежде, что это Никольская. Ошибся. Грубый мужской голос на той стороне прокаркал угрозу, и абонент отключился. Степан даже не успел ничего понять, лишь вновь и вновь прокручивал в голове сказанную фразу: «Если к вечеру завтрашнего дня не будет денег, то эта авария будет только началом. Подумай об этом».

Деньги. Талашина. Эти слова крепко-накрепко связались в его голове. Светка влезла в долги и тянет его за собой. Но авария…

Громов выудил из кармана халата телефон, набрал Светку. Девушка ответила мгновенно.

— Где ты? — отодвинул жалюзи, выглянул в окно и перевел взгляд на циферблат своих часов.

— Дома, — промямлила в трубку Света, заикнувшись. Кажется, она была пьяна.

— Сиди там и жди меня. Есть разговор, — отрезал мужчина и спешно покинул свой кабинет, снимая с широких плеч халат на ходу. — Лера, перенеси последние два приема на следующую неделю, мне нужно уехать, — отдал распоряжение и вышел на улицу.

Пока шагал к машине, закурил, сел в салон, завел мотор и, надавив на газ, скрылся с территории клиники.

Талашина жила недалеко, квартира располагалась в аккурат через несколько улиц от его нынешней работы. Кинув «Ягуар» во дворе, Громов поднялся на нужный ему этаж и позвонил в дверь. Света не заставила себя долго ждать, щелкнула замком и, отойдя чуть в сторону, пропустила Степана внутрь.

— Привет, — опустила взгляд.

Громов коснулся ее лица глазами, подмечая распухшие веки и красноту. Светка явно рыдала до его прихода. Мужчина нахмурился и прошел вглубь квартиры, прямиком на кухню. Присел за барную стойку, упираясь локтями в поверхность стола. Талашина плелась за ним следом, молчала, обнимая свои плечи руками.

Света присела напротив, убрала с лица прядь темных волос и поджала свои пухлые губы. Сегодня она была не накрашена, даже изрядно потрепана. На столешнице стояла пара пустых бутылок вина, а в воздухе витал запах сигаретного дыма.

Громов смотрел на нее с раздражением, его тяжелый взгляд сковывал женские движения, и в какой-то момент Света не выдержала, разрыдалась перед ним, прося прощения. Она умоляла его ее простить, не рубить с плеча, шептала, что не хотела этого, что она ни в чем не виновата и даже подумать не могла, что Альберт может сотворить что-то подобное.

Чем больше она говорила, тем меньше почвы оставалась под ногами у Степана. Он уже понял, что произошло что-то из ряда вон, только все еще не мог уловить, что именно. В какой-то момент он с силой сжал Светкино запястье и потянул ее на себя.

— Что он сделал? Куда ты вляпалась? — заорал ей в лицо, и Талашина взвыла еще громче.

— Я не хотела… если ты не вернешь им денег, они ее убьют, понимаешь? — вцепилась в ворот мужской рубашки.

— Ко… Ульяну?

Глаза мужчины сузились, и ноздри раздулись, он резко повернулся в сторону коридора, будто уловил там какой-то шум.

— Кто здесь?

— Никого. У меня открыт балкон.

— Что с Ульяной? Говори! — встряхнул ее как куклу. — Быстро.

— Она, они… я не хотела. Я случайно, случайно взболтнула, — Света выдохнула и посмотрела Степе в глаза, горящие лютой ненавистью и нетерпением, — ты сказал, что не поможешь. Я пыталась попросить у них еще немного времени, сказала, что мне неоткуда взять. Но я была так зла, очень зла, Степа. Ты унизил меня, там, в ресторане. Ты не дал мне и шанса, — Света утерла слезы, — я рассказала, что у меня есть партнер, который может найти денег, но помогать мне просто так ты не будешь… что ради меня ты ничего не сделаешь. А вот ради Никольской…

Света замолчала, а Громов шагнул в сторону, отпихнул ее от себя, чувствуя едкий приступ омерзения к этой женщине.

— Ты не понимаешь, — Талашина вытянула ладонь, но сразу опустила, — банк, через который я проводила деньги, лопнул. Они бы меня убили, это страшные люди, Степа.

— Какая же ты тварь, — по мужскому лицу проползла усмешка, но вмиг сменилась непроницаемой маской.

Громов стоял у окна и смотрел на парковку возле дома. В голове были тысячи мыслей, которые ему было необходимо собрать воедино. Побарабанив пальцами по карману джинсов, он вытащил телефон и уверенно набрал Улькиного отца.

Все время, что Степа говорил с Артуром Павловичем, Талашина сидела молча, забилась в угол кухни, стараясь услышать хоть что-то из этого разговора. До нее долетали лишь отрывки фраз, и она видела, насколько мрачнел Громов. Когда звонок закончился, Степа провел ладонями по лицу и с размаху швырнул телефон на кафель. Мобильный разлетелся на осколки, а Светка вздрогнула.

— Ты, — двинулся в сторону бывшей, — ты хоть понимаешь, что сделала? — Громовская рука рассекла воздух, он замахнулся, но остановил ладонь над Светкиным лицом. — Дура!

Степан отшатнулся, глубоко вздохнул, слыша, как позади него завывает Талашина. Она уже успела осесть на пол и рыдала, уткнувшись лицом в свои ладони.

Громов взглянул на нее с отвращением и вышел из квартиры. В нем бурлила злость, тонны ярости. В этом мареве эмоций он совсем не заметил, как оказался в аэропорту. Взял билет на ближайший рейс в Москву и уже сорок минут сидел в кресле зала ожидания.

Несколько часов словно в параллельной реальности, посадка, такси, больница. Вокруг белые коридоры, которые впервые в жизни воспринимаются иначе, с долей страха и выворачивающими из кожи эмоциями. Хладнокровие облезает на глазах, становится неуютно. Громов шагает в самую глубь, пучину чувств и белых стен. У палаты безлюдно, нужно войти туда. Всего лишь открыть дверь и переступить порог. В голове тысячи мыслей, они пожирают. Мужчина надавливает на металлическую ручку, слышит легкий скрип несмазанных петель и оказывается внутри небольшой палаты. За окном сумерки, на тумбочке горит тусклый ночник, а Ульяна совсем его не видит. Ее глаза закрыты, а дыхание равномерно. Она спит.

Степан присаживается в кресло напротив кровати, закидывает ногу на ногу, гипнотизируя бледное лицо со впалыми щеками и фиолетовыми синяками под глазами. У нее оцарапаны руки, сбиты костяшки пальцев, огромные гематомы на узких плечах, припухлая щека. Он смотрит на нее очень долго, пока девичьи веки на распахиваются. Пушистые ресницы взметаются, а темные зрачки становятся невероятно большими. Никольская сжимает свои тонкие пальцы в кулаки и завороженно смотрит на Громова. Ей страшно. Очень страшно, она до жути боится его реакции. Она так боялась, что он придет, боялась и ждала одновременно. Ее овладевал страх и неудержимое желание увидеть его. Почувствовать его уверенность, зарядиться ею.

Степан поднимается с кресла, приближается. Его крупные пальцы касаются Улькиного запястья, а матрац проминается от мужского веса.

— Моя бедная девочка, — Громов проводит тыльной стороной ладони по нетронутой аварией щеке, чувствуя влагу. По девичьему лицу катятся крупные соленые слезы.

Ульяна сидит неподвижно, ее пухлые губы дрожат, сдерживая громкий, удушающий крик. Кажется, ее эмоции стали ей неподвластны, потому что чем больше нежности и заботы проявляет Степа, тем больше она растекается по палате, словно кисель.

— Зачем ты пришел? — шепчет, и Степа на автомате склоняется к ней ближе, ощущает ее теплое дыхание.

— Не должен был? — уголки губ еле заметно ползут вверх, а Улька отрицательно мотает головой.

— Я ног не чувствую, — подтягивается к мужчине, говоря на ухо, — совсем.

— Это не навсегда.

— Ты думаешь?

— Знаю.

Громов сжимает ее теплые ладони и говорит то, что нужно. То, что он должен сказать. Пока он не видел ее карты и даже не уточнил диагноз, первое, что он сделал, оказавшись здесь, помчался к ней. Хотел увидеть, дотронуться. Ему было важно посмотреть на нее собственными глазами, почувствовать. Когда он глядел на Ульку, его сердце сжималось, нестерпимая душевная боль разъедала сознание, а едва-едва потухшая злость возрождалась вновь.

— Мне было так страшно, — ее губы вскользь касаются мужской щеки, — так страшно без тебя.

Она говорит что-то еще, но он не слушает, наверное просто не может сейчас слышать. Его руки обхватывают девичью фигуру и легонько тянут на себя. Ладони хаотично бегают по ее спине, плечам, лицу. Он прижимает ее к себе, чувствуя, как быстро материал его рубашки на плече становится влажным. Улька плачет, громко, навзрыд, ее немного трусит, а короткие ноготки впиваются ему в кожу.

Степан разделяет ее эмоции, впитывает Ульянину боль и хочет забрать ее себе. Он гладит ее голову, жалеет. Она такая маленькая, хрупкая и порой такая беззащитная. Он так хотел оградить ее от всей грязи, что творилась вокруг, хотел, но не смог. Ее травма — его вина.

Если бы он не появился в жизни этой маленькой девочки, ничего подобного бы просто не произошло. Но он глупо и так упрямо поддался чувствам, думая, что справится. Облажался.

Степа отстраняется, стирая с Ульяниных щек слезинки, и целует. Аккуратно касается ее губ, слегка придерживая голову.

— Прости, что не отвечала, я так боялась…

— Не плачь, я рядом и уеду отсюда только с тобой.

— Мама ругала меня за то, что я не хочу с тобой говорить. Моя мама настаивала на том, чтобы я все тебе рассказала, и даже вспомнила про любовь. Представляешь?

— Не очень, — качает головой.

Улька же всхлипывает, а ее измученное лицо озаряет улыбка.

— Ты останешься?

— Ульян, у меня сегодня еще есть одно дело, я приеду утром, рано-рано утром. Хорошо?

— Ладно.

Громов поднимается с койки, а Никольская хватает его за руку, вцепляется в его запястье и смотрит, смотрит прямо в глаза. Она все еще боится, что он уйдет навсегда, кажется она боялась этого вечно.

— Ульян, — мужчина аккуратно разжимает ее пальцы, склоняется над ней, проводит большим пальцем по длинной шее, — мне нужно встретиться с Азариным.

— С Сергеем?

— С ним.

— Зачем?

— Это важно. Я приеду утром. Отдыхай. Все будет хорошо!

— Я тебя люблю, — она шепчет это ему в спину и с замиранием сердца смотрит на закрытую дверь. Она снова одна, в этой нагоняющей тоску палате, здесь только ее бренное и неходячее тело.

После Степиного визита Ульяна долго смотрит в потолок, иногда прикрывает глаза, изредка стирает слезы. Ей все еще немного не по себе, ее боль становится лишь масштабнее, а эмоции достигают предела. Ей вкололи блокатор и, кажется, влили литры обезболивающего, как оказалось, это не самое приятное, что могло с ней произойти.

Громов еще не в курсе о предстоящей операции, о прогнозах, но она знает. Мама выдала ей все это как на духу ровно за час до Степиного приезда. Мама не привыкла скрывать, умалчивать, она всю жизнь рубила правду с плеча, страшную, болезненную правду, например о том, что шансы ее дочери встать или остаться прикованной к креслу равны.

Думая об этом, Никольская не может уснуть, она ворочается. У нее затекает шея, которую она без конца перекладывает с одной стороны на другую. Тело начинает ломить, мышцы натягиваются, ей невероятно сильно хочется встать. Лежание выматывает, подступает истерика.

* * *

В такси Степан никак не может перестать о ней думать. Его рвет изнутри, чувство вины становится необъятным, а страх за Ульяну несоизмеримым. Громов выходит на углу здания с уже знакомым ему рестораном, именно там он договорился о встрече с Азариным и Токманом. С началом всей этой заварухи у него не осталось выбора и выходов для самостоятельного решения проблем.

Минуя просторный холл, Громов направился к зарезервированному столику, за которым уже сидел Иван. Токман, в привычной ему, совершенно спокойной и даже ленивой манере попивал кофе, а заметив Степана, невозмутимо кивнул. Когда Громов подошел чуть ближе, Иван пожал ему руку, внимательно всматриваясь в уставшее и немного потерянное лицо друга.

— Как обстоят дела? — Токман сделал еще глоток уже подостывшего напитка.

— Плохо. Ульяну сбили, она в больнице. Светка призналась, что это она подала им идею.

— Я выяснил, с кем она «работала», неприятный тип, серьезный и достаточно уважаемый в узких кругах. Что-то требуют?

— Денег. Банк, через который Талашина проводила все операции, лопнул, замороженный перевод тоже. Этой дуре платить нечем, она заикнулась обо мне, сдала с потрохами.

— Много хотят?

— Много.

— Что с Ульяной?

— Авария, умышленная. Она в больнице, перелом позвоночника.

Токман кивает, прикладывая к губам кулак, локтем упирается в крышку стола и смотрит другу за спину.

— Ты позвал Азарина?

Степан обернулся, к Сергею, а после ответил Ивану:

— Позвал.

— Меня терзают смутные сомнения…

— Я хочу продать клинику. Мне нужны деньги, Вань.

— Ты хочешь заплатить?

— У меня нет другого выхода. В следующий раз они могут ее убить.

Иван громко вдыхает как раз в тот момент, когда за стол подсаживается Сергей.

— Вы чего такие кислые? Проблемы? — переводит взгляд с Ивана на Громова.

— У нас всегда проблемы, — «подбадривает» Токман.

— И? — Азарин хмурится, он всегда раздражается, когда что-то не понимает.

— Я хочу продать клинику как помещение, а не готовый бизнес.

— Выгоднее сдавать в аренду, — подмечает Сергей, — мы можем найти покупателя на бизнес, правда, это не быстро, — барабанит пальцами по столу. — Или случилось что-то из ряда вон?

— Случилось. Талашина вляпалась в криминал и потянула меня за собой.

— Дела. И что скажет товарищ подполковник?

— Я против его решения. Если немного…

— У меня нет времени, — Громов повышает голос, — Ульяне может грозить опасность, и я…

— Понял, — Азарин кивает, — так чем я могу помочь?

— Мне нужно продать эту богадельню как можно быстрее.

— Быстрее — это сколько? Неделя, две, месяц?

— Три дня.

— Три дня? Это почти нереально.

Громов отворачивается. Азарин переглядывается с Токманом, и тот отрицательно качает головой, правда, Сергей не принимает данный жест отрицания. Он лишь вытаскивает из кармана пиджака мобильный.

— Алёна, — говорит уже в трубку, — свяжись с директором финансового отдела и скажи, чтобы подготовил перевод, подробности вышлю на почту, — сбрасывает вызов. — Я покупаю твой бизнес, — Азарин смотрит на Степана в упор, уголки его губ слегка приподняты, они изображают полуулыбку.

— Серег, я…

— Потом сочтемся, — пожимает плечами.

— Когда-нибудь ты разоришься, — Иван закатывает глаза, — а ты, — указывает на Громова, — держи меня в курсе всего и никуда не лезь один. При передаче денег спецгруппа тебя подстрахует.

— Кстати, о Светке, — вспоминает Азарин, — у нее же доля.

— Я думаю, что смогу найти для нее разумные доводы.

— Для более быстрого понимания могу обеспечить ей ночь в «прекрасном» месте, — добавляет Токман.

— Я думаю, она и так все подпишет.

— Может, по маленькой? — Азарин уже подзывает официанта.

— Мужики, давайте сегодня без меня. Мне в больничку надо.

Громов уходит, он идет по освещенной фонарями улице и не чувствует облегчения. Все эти деньги сейчас пустое, его почти не волнует бизнес, слова Ивана, ничего. Он думает лишь о том, чтобы с Ульяной все было в порядке, чтобы ей помогли.

В такси вновь раздается телефонный звонок, Степан несколько секунд смотрит на незнакомый номер и, свайпнув по экрану, подносит гаджет к уху.

— Ты нашел деньги?

— Нашел. Мне нужны сутки, чтобы оформить документы о продаже бизнеса.

— Хорошо. Мы не звери, и дадим тебе сутки.