Глава 17

«Ты должна быть сильной, должна», — словно мантру повторяла Ульяна, лежа на операционном столе. Через пару минут анестезия подействует и она провалится в сон. Вдох-выдох, прозрачная маска на лице запотела, и Никольская медленно прикрыла веки.

Ее оперировали более восьми часов, в течение которых она видела яркие сны. Они отражали ее воспоминания о прошлом и мечты о будущем. Эти разноцветные картинки сталкивали ее в пучину страхов и боли, а после как ни в чем не бывало возрождали покой.

Когда она очнулась в своей палате, за окном уже смеркалось. У кровати, на рядом стоящем стуле сидела мать. Отец был вынужден улететь на пару дней, впрочем, сама Ульяна и настояла на том, что с ее травмой жизнь окружающих ее людей не должна останавливаться. Ей хватит и ее замороженных дней, недель, месяцев, а может, и лет.

Олеся Георгиевна засуетилась, как только дочь открыла пришла в себя, Никольская-старшая подобралась, ее усталое лицо стало более свежим, а в глазах загорелся огонь. Конечно, она храбрилась ради дочери, девочка не должна видеть раскисшую от горя мать рядом, она должна напитываться силой и уверенностью людей, которые ее окружают.

— Как ты? — Олеся коснулась руки дочери.

— Нормально. Голова только будто не моя.

— Это все последствия наркоза.

— Мутит.

— Это пройдет.

— Где Степа?

— Я его сегодня еще не видела, — женщина поджала губы, хаотично соображая, на что перевести тему.

Конечно, ей не нравился Громов, он старше Ульки, заносчивее, и, по ее мнению, они вообще не были парой, не подходили друг другу. Ее девочка словно белый лебедь, ей нужен кто-то под стать, но Ульяна упрямо выбрала его. Лишая родителей права мнения на этот счет.

— Дай телефон, я ему позвоню, — Улька потянулась к тумбочке, и Олеся нехотя придвинула мобильный ближе.

В трубке послышались гудки, а после громкий голос Степана.

— Привет, — девушка выдавила из себя улыбку, — я тебя потеряла. Думала, что приедешь сегодня.

— Я буду у тебя завтра. Как прошла операция?

— Врачи говорят, что все хорошо, шансы на восстановление высокие.

— Отлично.

— У тебя все в порядке? Где ты?

— Я в Питере, завтра вернусь к тебе. У меня тут дело.

— Это как-то связано с тем, что ты встречался с Сергеем? Что-то происходит, Степ? Не молчи.

— Все хорошо. Я расскажу тебе, как приеду.

— Ладно.

— Как же быстро прошла его любовь. Все, вдруг стало много дел? — подкинула масла в огонь мама, стоило Ульяне сбросить вызов.

— У него небольшие трудности.

— Трудности у тебя! — Олеся Георгиевна взмахнула руками и поднялась со стула. — Ты хоть понимаешь, что твои шансы встать мизерны?

— Врач сказал, что если вторая операция пройдет…

— А если не успешно? Ты думала об этом? И откуда вообще там взялась эта машина? Ее так никто и не нашел. Что это было?

— Я не знаю, мама.

— Все это странно, Ульяна, очень и очень странно. Еще и Громов твой пропал, трудности у него… трудности.

Улька отвернулась, поджимая губы, а мама вышла из палаты. В помещении стало тихо и пусто. Это успокаивало, Никольская не любила излишнюю материнскую эмоциональность, а потому лучшим решением сейчас было прекратить этот ужасный разговор и разойтись по разным углам.

Ночью Улька долго не могла уснуть, ее клонило в сон, но стоило закрыть глаза, как в голову лезли какие-то ужасные картинки, паника нарастала, и Никольская распахивала веки, гипнотизируя белый потолок своим влажным взглядом.

* * *

Громов хотел разделаться со всем быстро. Вернулся в Питер и, как только сошел с трапа, с низкого старта помчался к Талашиной. Эта бестолочь должна была подписать бумаги на продажу клиники и не задавать лишних вопросов, но они были, более того, Светка взбеленилась от такой новости.

— Я ни за что не подпишу. Если бы я хотела решить этот вопрос так, я и сама бы продала клинику. Почему ты не попросил денег у Азарина? Он их уже просто коллекционирует, все эти разноцветные купюры для него лишь бумага!

Света тряхнула головой, замирая посреди кухни. В ней бурлила злость, тонны злости. Как он мог поставить на кон клинику? Она столько сил вложила в этот бизнес, а теперь он хочет все это продать. Вот так просто?

— Закрой свой рот, — Степан двинулся в сторону Талашиной, — ты всегда любила считать чужие деньги. Сядь, — подтолкнул к барному стулу, — вот, — вытащил из внутреннего кармана куртки листок, — подписывай.

— Я не буду…

— Ты будешь, иначе сядешь.

— Что? Это угроза? Не забывай, во всех этих махинациях есть и твоя фамилия…

Громов с силой надавил на женское плечо, и Светка взвизгнула, сморщилась от боли.

— Токман меня отмажет, подписывай.

— Ты… ты… — Света поставила свою размашистую роспись, гневно глядя на бывшего.

— Завтра съедешь из квартиры.

— Что?

— Что слышала. Все, что у тебя есть, было куплено на мои деньги.

— Степа, — женские губы скруглились, высвобождая протяжный звук «о». — Я же… куда я пойду? — голос мгновенно стал мягче, а движения плавнее, сейчас Света напоминала кошку, податливую и пушистую.

— Ты сама в этом виновата.

— В чем? В том, что выбрала тебя? Ты моральный урод, Громов, урод.

— О том, кто ты, мы промолчим, — уголки мужских губ заострились, изображая на губах полуулыбку.

— И что, теперь будешь всю жизнь рядом с калекой? — она кинула это ему в спину, злобно, не думая о последствиях.

Степан уже почти ушел, но ее слова — они заставили обернуться, полоснуть взглядом по смазливому и перекачанному гиалуронкой лицу. Мужские плечи напряглись, а дыхание сбилось.

Света же продолжала кричать, нести всю эту чушь в ущерб себе и плеваться от ярости. Громов смотрел на Талашинское представление секунды, его не хватило на большее. Ноги сами понесли ближе, к ней. Пальцы сжали хвост из темных волос в кулак, и венка на Светкином лубу вздулась.

— Пусти, пусти меня! — она ударила его в грудь, взвизгивая.

Степа разжал пальцы, отталкивая ее от себя. Огляделся и, резко развернувшись, пошел в спальню. Он с силой открыл шкаф, дверь которого слетела с петель, и вытащил Светкин чемодан.

— Что ты делаешь? — она прибежала следом и замерла в проходе.

— Ты свалишь отсюда сейчас, — Громов стиснул зубы и, не глядя на нее, смахнул в чемодан вещи, сложенные аккуратными стопочками на третьей полке.

— Ты не имеешь права, — сорвалось с ее губ, теперь до нее начал доходить смысл содеянного, она выбрала неверную тактику, глупую, и сейчас ее ждут последствия, возможно необратимые. — Степ, давай поговорим…

Света шагнула к мужчине, но Громов не обратил на нее никакого внимания, продолжая скидывать ее шмотье. Когда чемодан заполнился, застегнул молнию и спустил его с подъездной лестницы.

— Ты ненормальный! — Талашина вновь закричала, но толку от ее воплей не было.

Громов скинул еще несколько сумок и, прихватив ее за шкирку, выволок на лестничную клетку.

— Пошла вон.

— Ты не имеешь права, я напишу заявление, — кинулась к Степану, цепляясь за ворот футболки.

— Пиши.

Он оглядел ее и, довольно грубо притянув к себе, обшарил карманы спортивного костюма, в который она была одета. Вытряхнул содержимое сумочки, ее он выкинул из прихожей, и подобрал ключи, упавшие на бетонный пол.

Талашина растерянно смотрела на чемоданы, уходящего Громова и медленно осела по стеночке к холодному, нет, ледяному полу. Как он мог? Громов не был на такое способен, тот Громов, которого она знала, не был таким. Это все Никольская, эта дрянь сделала из него чудовище.

Света всхлипнула и набрала номер подружки, просясь к той на ночлежку.

Степан же, стиснув ключи от квартиры в кулак, вышел из парадной и сел в ждущее его такси. Ему было необходимо вернуться в Москву, еще раз встретиться с Серегой и наконец-то увидеть Ульяну. Время поджимало, эмоции были на пределе, он весь был на пределе, кажется, за эти несколько дней с ним случилось столько всего, сколько не случалось за целую жизнь.

В Шереметьево Громов выпил большой американо и вновь сел в такси. Дорога выматывала. Минут через сорок он переступил порог Азаринского дома и почти с ходу протянул ему листок, подписанный Светкой.

— Сейчас его заверят мой нотариус и юрист, пошли в кабинет. Чай, кофе?

— Водка есть?

— Сообразим. Ангелина Артуровна, водочки грамм двести принесите нам в кабинет, — отдал распоряжение кому-то из обслуги Сергей, поднимаясь по витиеватой лестнице.

— Это надолго?

— Нет, дело пары минут. Без скандала не обошлось? — Азарин придирчиво оглядел Громова, замечая надорванный ворот футболки.

— Не обошлось.

— Ожидаемо. Деньги упадут тебе на счет, — взглянул на часы, — сейчас, — вытянул указательный палец. — Когда передача? Я надеюсь, ты предупредишь Ваньку? Он подстрахует.

* * *

— Олеся, — Артур Павлович тяжело вздохнул и отвел жену чуть-чуть в сторону. Они стояли у окна больничного коридора, смотря друг на друга с легким упреком. — Зачем ты все это ей говоришь? Ей и так сейчас плохо!

Мужчина прилетел час назад, сразу, как разобрался с рабочими делами и наконец-то взял отпуск за свой счет. Правда, увиденное в палате, в которую он заглянул по приезде, ему не понравилось. Жена снова наседала на дочь, «учила жизни» в таких нелегких сейчас обстоятельствах.

— А разве я сделала что-то ужасное?

— Зачем ты затрагиваешь тему Громова?

Олеся покачала головой и взглянула в окно, ее темно-синие ногти побарабанили по пластиковому подоконнику, а глаза вновь настигли мужа.

— Я хочу, чтобы она была готова ко всему. То, что произошло с нашей девочкой, — женщина всхлипнула, — она должна быть готова к самому худшему. Должна!

— Олеся, ты разбиваешь ей сердце.

Никольский поджал губы, а жена вдруг резко взглянула за его спину. Мужчина обернулся, замечая идущего в их сторону Громова.

— А ты нагнетала…

Олеся Георгиевна промолчала, лишь презрительно оглядела подошедшего к ним Степана и, сославшись на давление, ушла в комнату медперсонала.

— Она тебя ждет, — Артур Павлович коснулся Громовского плеча, кивая в сторону палаты.

Степан ничего не ответил, только шагнул к двери. Ульяна лежала на кровати, уткнувшись в телефон, когда заметила Громова, лишь крепче стиснула мобильный в ладонях и нервно провела пальцами по лбу. Он спешил к ней. Хотел увидеть, ему все время казалось, что он так много упускает, лишает ее своей поддержки, вынуждая быть здесь одной. Он корил себя, но в то же время здраво понимал одно — он обязан разобраться со всем, что заварила Талашина, иначе последствия могут быть необратимы.

— Как ты? — мужчина присел рядом, сжимая тонкое девичье запястье.

— Не знаю. Но точно не хорошо. Что у тебя происходит, Степ? Я волнуюсь.

— Не волнуйся, это по работе. Я продаю клинику.

— Зачем? Это как-то связано со мной? Та машина, я долго думала, может быть, это не было случайностью… Тебя шантажируют?

— Ты придумываешь, — его губ коснулась мягкая, наигранная улыбка, которой Улька поверила и медленно расслабилась.

Степан мог бы ей все рассказать, мог, но боялся последствий, не для себя, для нее. Если эта история выплывет, ее родители поднимут панику, которая обернется им еще дороже. Громов не мог знать наверняка, как на все это отреагируют те, кто подстроил это столкновение. К тому же он хотел решить все без потерь, заплатив.

— Значит, все и правда хорошо?

— Конечно, стал бы я тебе врать?

— Нет, — Улька протягивает руки к мужской шее, обвивая ее, упирается лбом в колючий подбородок, чувствуя дрожь в пальцах.

— Что говорят врачи? — Степан гладит ее голову, перебирает прядки волос, вдыхая приятный аромат.

— Нужна еще операция, говорят, что я смогу встать. По крайней мере, я в это верю.

— Все будет хорошо, — понижает голос, крепче стискивая Ульку в объятиях. Он боится думать о худшем, пока еще верит, эта надежда теплится в нем. Если она не сможет встать, это будет его вина. Его крест.

— А если нет? Что, если нет, Степ? Ты будешь мучиться со мной до конца жизни. Я лишусь покоя, потому что не смогу дышать и знать, что человек, который рядом, — задыхается.

— Не говори глупостей.

— Ты в меня веришь?

— Я всегда в тебя верю, Ульяна. Больше, чем в себя. Я люблю тебя, всегда любил. Такую забавную, веселую, красивую. С милым и курносым носом, — кончик пальца касается Улькиного носика. — Зачем ты его переделала?

Ульяна крепко стискивает зубы, чтобы не разрыдаться. Его признание становится для нее неожиданностью, чем-то запредельным. Тайным, но таким желанным. Она очень хотела услышать эти слова, но не здесь, не в этой палате. Хотя сейчас, несмотря на весь ужас происходящего, на всю ту боль, которую ей пришлось испытать, она самая счастливая. Самая.

— Я хотела что-то изменить, чтобы быть уверенней, мне всегда не хватало этой уверенности. А нос милым пятачком никогда не был пределом моих мечтаний. Ты же пластический хирург и должен понимать….

Ульяна стирает со щек свои слезинки и смотрит Громову в глаза, он стал таким родным. Кажется, он один может ее понять, прочувствовать.

— Иди ко мне, — Степа заключает ее в кокон своих объятий, его язык касается ее губ, проникая глубоко в рот.

Все время, что он был не здесь, его разбирало от желания поцеловать ее, до боли в мышцах, почувствовать ее кожу под ладонями.

— Когда ты рядом, я верю, что справлюсь, — Никольская поджала губы, а после расплакалась, громко, так, как не могла позволить себе при родителях. При них, особенно при маме, она была обязана держаться, казаться веселее, увереннее, чем есть, а сейчас, при Степе, она больше не могла сдерживать эмоций. Не могла терпеть ту дикую душевную боль. Не могла бороться со своими страхами и отчаянием. Внутри было так темно и пусто, но здесь, рядом со Степой, она также чувствовала невероятное душевное тепло, оно окутывало каждый уголок ее тела, сознания, призывая отпустить, разжать пальцы, до боли стиснутые в кулак, и поверить. Просто верить.

— Значит, я буду рядом всегда. Тебе что-нибудь принести?

— Я очень хочу кофе, но мама опять начнет читать нотации.

— Я принесу.

— Не надо, не уходи, — Улька встрепенулась, — потом.

— Ладно.

Она боялась его отпустить, а он и не хотел уходить. Тишина, повисшая над ними, объединяла, они понимали друг друга без слов.

Степа не сразу заметил, что она уснула, но даже во сне Ульяна продолжает льнуть к нему, цепляться за футболку и что-то шептать. Когда ее дыхание становится размеренным, Громов ненадолго выходит из палаты. Ему необходимо влить в себя еще кофе, его день не подошел к концу. Он ждет звонка, но они словно специально тянут это чёртово время.

Сбежав по лестнице в небольшое кафе, Степан берет трехсотмилиллитровый стакан кофе, сталкиваясь здесь с родителями Ульяны. Они сидят совсем близко, за круглым столиком, у них растерянные и понурые лица.

— Что-то произошло? — Степан присаживается на пустующий стул, а Никольская раздраженно отворачивается.

— Пришел ответ из немецкой клиники. Они берутся за операцию, прогнозируют очень хорошие результаты…

— Это же прекрасно, — Громов делает глоток кофе и слегка прищуривается.

— Это прекрасно, мы не ожидали такого скорого ответа. Они предлагают транспортировать Ульяну уже на следующей неделе, считают, что затягивать не стоит.

— В чем проблема?

— Мы думали, что у нас будет время…

— В деньгах, — повышает голос, и довольно эмоционально произносит Олеся Георгиевна, — проблема в деньгах! Они просят очень болшую сумму, которую мы не успеем собрать до отлета.

— Сколько?

Артур Павлович протягивает Степану свой телефон с открытым письмом в электронной почте.

— Внушительно, — Громов кивает, — я думаю, что смогу помочь.

Никольская же смотрит на Степана с неверием, ждет подвоха.

— С чего вдруг такие жертвы, для чужой…

— Она мне не чужая. Смиритесь с этим.

— Смиритесь, — женщина фыркает и откидывает за плечи свои распущенные волосы, а покоящийся в Громовском кармане смартфон оживает.

— Секунду, — вытягивает указательный палец, — мне нужно ответить.

Степан знает, кто ему звонит, знает, что сегодня у него будет еще одна встреча, не самая приятная.

— Степан Арсеньевич? — голос в трубке отличается акцентом. — Сегодня выходят все сроки.

Громов поднимается из-за стола и отходит подальше, крепче прижимая телефон к уху.

— Деньги у меня. Я в Москве.

— Хорошо, наши люди есть везде. Чуть позже вам сообщат адрес места встречи, и я очень надеюсь, что вы не устроите нам неприятных сюрпризов. Например, в лице вашего друга подполковника.

— Можете не волноваться, я буду один.

— Вот и прекрасно.

* * *

На эту встречу Громов действительно едет один. Он сообщает Ивану обо всем за пару минут до выхода из такси, но настоятельно просит не вмешиваться, потому что Степану не нужны проблемы. Совсем, их сейчас и так больше, чем хотелось бы.

Он едет на окраину города, в довольно заброшенное место, которое, к счастью, знает таксист. Им не приходится вилять кругами, испытывая навигатор и нервы. Громов выходит на улицу по указанному адресу, вокруг горят фонари, а на город уже час как упала ночь.

В сумке, которую он перекинул через плечо, деньги. Много денег, совсем неподъемная для него сейчас сумма, и если быть откровенным до конца, то его клиника этого не стоит.

Через несколько минут рядом останавливается пара идентичных черных джипов. Они будто запирают пути отступления, лишая права выбора. Вскоре из машины выходит высокий, худощавый мужчина. Его лицо скрывается под накинутым на голову капюшоном. Он протягивает ладонь, в которую Громов отдает сумку. Получив желаемое, незнакомец открывает молнию и вытаскивает пару пачек с деньгами.

Пока он убеждается в том, что деньги настоящие, с соседней крыши в прицел винтовки их отчетливо просматривает снайпер. Происходящее пишется на камеру со звуком.

Токман сидит в машине неподалеку, черный мини-фургон, под завязку набитый аппаратурой. Иван видит каждое движение тех, кто приехал на встречу с Громовым, и самого Громова видит. Он за ним следил с момента, как сегодня он вышел от Азарина. Степан упрямый, но ему нужна страховка, еще неясно, что на уме у этого быдла. Не смотря на то, что Иван уже все решил.

— Когда будут разъезжаться, ведем Власовских до конца, — Токман отжал кнопку на рации и с прищуром взглянул в монитор.

Степан все еще стоял напротив долговязого мужчины, который с улыбкой на лице отдал сумку своим помощникам.

— Все в порядке? — интересуется Громов.

— Более чем. Степан Арсеньевич, с вами можно иметь дело.

— Не хотелось бы, — Громов сделал шаг назад, а люди рассыпались по машинам.

Степан посмотрел вслед уезжающим авто и вытащил телефон. На экране горело несколько пропущенных от Ульяны, он совсем забыл ее предупредить. Покачал головой и вызвал такси, не стал ей звонить, а смысл беспокоить или будить ее среди ночи. Лучше приехать лично, что он и собирался сделать.

— Тебя подвезти? — за спиной раздался знакомый голос, и Степна повернулся.

— Токман?

— Я.

— Ты за мной следил?

— Конечно. Это слишком гнилые люди, чтобы я оставил тебя одного.

Громов разозлился, но тактично смолчал, не видел сейчас смысла что-то говорить. Главное, что все прошло удачно.

— У меня для тебя новость. Банк, через который Талашина проводила свои махинации, знаешь чей?

— Чей?

— Власова. Того, чьим людям ты только что бабки отдал. Светку развели, счет не был заморожен. Фактически они его просто завернули.

— И давно ты в курсе?

— Пару часов.

— Значит, я сейчас…

— Нет. Ты сейчас все сделал правильно, они забрали свое, а тебе вернут то, что «заморожено» на счету. Люди умеют быть сговорчивыми, поверь…

— То есть ты меня использовал для каких-то своих делишек?

— Я просто договорился. Все слишком сложно, но не отдать им деньги здесь и сейчас было невозможным.

— Сука ты, Токман.

— Я говорил тебе подождать, с самого начала. Говорил, — Иван раздраженно стащил с шеи галстук.

— Мог бы разъяснить, почему и…

— Не мог. Не в этой ситуации, работа у меня, знаешь ли, такая.

— Работа, — Степан злобно оскалился, — ну да.

Громов качнул головой и шагнул в сторону проезжей части, где уже остановилось такси.

— Степ…

— Пошел ты.

В дороге он много думал. Анализировал произошедшее. Он понимал и не понимал Ивана. Их дружба подрывала здравый смысл, с друга ты всегда требуешь большего, а иногда даже невозможного. К сожалению, именно так устроен человек, он требовательное и не самое приятное создание на этой планете.

У больницы Степан расплачивается с водителем наличкой и сразу вытаскивает пачку сигарет. Хочет курить, до дрожи в пальцах. Сегодня он потрепал себе нервишки на годы вперед.

Делает крепкую затяжку, выдыхая густой дым в небо.

Выбросив окурок, Громов поднимается к Ульяне, еще в первый день договорился (приплатил кому надо), чтобы пускали в любое время. Тихо открывает дверь в палату и замирает на пороге, сталкиваясь с ее огромными красными глазами. Она плакала.

Улька вытирает слезы и задирает голову, смотрит на него настороженно, но стоит ему сделать шаг к ней, как она вновь срывается на плач.

— Что случилось? — садится рядом, растерянно бегая глазами по ее мокрому лицу.

— Здесь была Света.

После этих слов мужские кулаки сжимаются, а глаза наливаются лютой ненавистью.

— Что она тебе сделала? Что сказала?

— Все, — Улька всхлипывает, — все… она рассказала мне все. О своем долге, о том, что ты продал клинику, чтобы его выплатить. О том, как ты переживал. Ты ее любишь, да? — Ульяна покачала головой в неверии. — Я понимаю, что, наверное, теперь уже совсем не хороша, — с размаху зарядила кулаком по своему бедру, — даже встать с кровати не могу. Но почему? Почему ты мне не сказал? Я бы все поняла. Зачем, Степ? Зачем ты говорил, что любишь меня, если это неправда?! Зачем?

— Стоп, — он накрывает ее рот ладонью, и поток речи прекращается, — что конкретно она тебе сказала? Давай по пунктам.

— Что?

— Говори, что она рассказала, живо, — последнее слово получается грубее, чем он хотел, и Улька вздрагивает от неожиданности.

Он так смотрит на нее, что ей вдруг становится не по себе. Его глаза, их заволокло какой-то тьмой. Разве так бывает? Разве это можно увидеть? Но она видит, видит скопившуюся в них ненависть. На кого он злится? На нее? Себя? Ульяна не понимает, лишь крепче сжимает одеяло в кулаках. Облизывает сухие, распухшие губы, которые щиплет от слез из-за царапин.

Когда сегодня в ее палату пришла Талашина, Никольская подсознательно знала, чего ожидать. Унижений и насмешек. Света не та, кто будет жалеть или хотя бы останется в стороне, она будет бить по больному, изощренно, наблюдая за твоими мучениями.

Ее первой фразой ствло: «Прости его, он не сможет быть с тобой. Ты и сама должна это понимать», ее взгляд коснулся Улькиных ног, и она все поняла. Все до последней капли. После был рассказ о долге, о том, как Громов ей помогает, из кожи вон лезет, чтобы Талашина осталась жива и невредима. Дальше Улька слушала эту речь сквозь густой туман, он окутывал ее тело и утаскивал в пучину страхов. Слишком глубоко, чтобы выбраться самой.

— Это все, что она рассказала? — переспросил Громов, встряхнув Ульяну.

— Да.

— По ее словам, я делал все ради нее?

— Да.

— Я делал это ради тебя. Та машина сбила тебя не случайно. Это было предупреждение.

Степан сглотнул и отвел взгляд.

— У Талашиной не было денег, а я имел глупость послать ее, когда она пришла за помощью. После нашей с ней беседы она перевела все стрелки на меня. Рассказала им о тебе и о том, что если они хотят денег, то за тебя я достану все, что им нужно.

Ульяна затаила дыхание. Громов все говорил, говорил, но она лишь смотрела ему в лицо, пыталась отыскать его взгляд, который он целенаправленно отводил в сторону.

В какой-то момент ее пальчики обвили его запястье, но так и не сомкнулись. Степан посмотрел на ее жест и вновь отвернулся. Ему было чересчур мерзко от всего произошедшего, теперь он не мог смотреть ей в глаза, как раньше. Чувствовал себя недостойным. Слишком много боли случалось в ее жизни, когда он в ней появлялся.

— Значит, она мне соврала? — Никольская робко улыбнулась, а чуть позже подалась вперед, обхватывая Громовскую шею ладонями. — Я не должна была ей верить, не должна.

— Ульяна, — Степан скривился, намеренно резко отрывая ее от себя, — ты меня слушала вообще?

— Слушала. Не каждый бы стал продавать свой бизнес ради той, с кем жил две недели, Громов. Даже из-за угрозы жизни.

— Ульян, — мужчина покачал головой, неотрывно смотря в ее синие глаза, зрачки которых расширились.

— Мама сказала, что на следующей неделе меня перевозят в Германию, врачи дают очень жизнеутверждающие прогнозы.

— Я знаю, я говорил с твоими родителями.

— Ты полетишь со мной?

— А ты этого хочешь? После всего?

— Очень. Ты очень мне там нужен, Степа. Ты всегда был мне нужен. Я люблю тебя, сколько себя помню, не отталкивай больше, не надо. Я просто не смогу со всем этим справиться без тебя.

— Сможешь. Ты можешь гораздо больше, чем думаешь, завтра закажу себе билет.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты рядом.

Громов улыбается, а его пальцы слишком быстро погружаются в ее распущенные волосы, тянут на себя, а губы дарят сладкий и такой горячий поцелуй. Ульяна покрывается мурашками, они обволакивают ее хрупкое тело, вынуждая подрагивать. Громов отстраняется, смотрит в ее глаза, потирая остренький подборок большим пальцем. Его ведет от ее глаз, запаха, чувственных губ и тонкого, нежного голоса. Ладонь сжимает девичью грудь, обводя сосок до тех пор, пока его вершинка не заостряется, и слегка сдавливает ее пальцами, срывая женский стон.

Он безумно ее хочет и так же безумно соскучился. Кажется, они не виделись целую вечность. Руки хаотично сминают ее тело, язык касается шеи, проводя влажную дорожку к мочке уха, закусывая ту зубами. Никольская отстраняется, хмурится и тяжело вздыхает.

— Я… это глупо, Степ, — упирается ладонями в свои плечи, — прости, — по ее лицу проскальзывает тень печальной улыбки, и девушка отворачивается.

— Ульян, — тянет ее за руку, — посмотри на меня, Ульяна.

— Что? — всплеск раздражения заполоняет собой все пространство палаты.

— Все хорошо, — он говорит ей это уверенно, крепко сжимая в своих руках ее ладони, — слышишь?

— Слышу, — Никольская качает головой в неверии.

— Мы просто немного подождем, вот и все.

— Или это навсегда. Прости, я такочень боюсь. Вдруг это и правда…

— Нет.

— Ты же врач, Громов, скажи, что я встану.

— Ты встанешь.

Ульяна прикрывает глаза и откидывается на подушку. Ей страшно, очень и очень страшно. Степа ее подбадривает, верит в позитивный исход. А если нет? Что она будет делать, если все выйдет с точностью до наоборот. Как ей жить? Как с этим живут люди? Она не знала, не знала, и оттого ей казалось, что, если ее не поставят на ноги, это будет конец. Конец всего.