Глава 18

Ранним утром, через неделю, Никольская открывает глаза в палате немецкой клиники. Она чувствует себя уверенней, верит. По крайней мере старается. На часах еще нет и шести, но она не может сомкнуть век, ее трусит. Операция назначена на сегодня, на два часа дня. После этого в при любом из исходов ее ждет мучительная и кропотливая реабилитация. Даже если все пройдет успешно, она не сможет сразу встать на ноги, ничего не сможет. Ей придется долго и упорно тренироваться, через боль и судороги в мышцах.

Иногда интернет кажется Ульяне злом, если бы не он, она бы не начиталась всех этих страшных историй о том, сколько боли пришлось вынести тем, кто сумел встать. Но, несмотря на муки, они смогли вернуть себе прежнюю жизнь, в отличие от тех, кого судьба решила оставить в кресле.

— Вы уже не спите? — англоговорящая медсестра заходит в палату с улыбкой, ставит укол и, поинтересовавшись, не нужно ли чего, удаляется за дверь.

Ульяна же вновь тянется к телефону, смотрит Лизкин инстаграм, труппа уже в Америке, в Нью-Йорке, в месте, куда она так хотела попасть, где так хотела станцевать. Но кто-то решил все за нее. Отбросив гаджет подальше на кровать, девушка поправляет подушку под своей шеей, которая начинает затекать, и растирает напряженные мышцы немного резковатыми движениями пальцев.

К часу в ее палате собирается целый консилиум. Родителей и родственников к ней сегодня не пускают, либо хотят сохранить идеальную стерильность, либо не подрывать ее моральное состояние, правильного ответа на этот вопрос у Ульяны нет, одни лишь глупые догадки.

Коридор, по которому ее перевозят лежа на койке, нескончаем. Он длинный и ослепительно белый, лампы режут глаза, потому приходится щуриться.

* * *

— Она точно будет в порядке? — Олеся Георгиевна не находит себе места, ходит из стороны в сторону, поднимая эмоциональную бучу во всех присутствующих. Ей тяжело смириться с тем, что ей не позволили увидеть дочь, тяжело принимать отказы, но еще невыносимее то, что она не знает, чем все это закончится. Как пройдет операция, смогут ли они помочь ее девочке? А если нет? Что им делать? Что им всем тогда делать?

Грозный женский взгляд касается Громовской фигуры. Мужчина сидит в кресле комнаты ожидания, упираясь затылком в стену. У него закрыты глаза, и он не видит того, что она на него смотрит. Он помог им, заплатит основную часть за операцию и практически за всю последующую реабилитацию. Олеся не знала, да и не хотела знать, откуда он взял столько денег, потому как даже для них сумма оказалась вовсе неподъемной. Цены всколыхнули сознание.

— Перестаньте мельтешить, — подал голос Степан, когда старшая Никольская в очередной раз прошла мимо него, поднимая своими движениями потоки воздуха, — от вашей беготни ничего не изменится, — продолжил, все еще не открывая глаз.

Олеся насупилась, хотела было открыть рот, но муж ее одернул. Взглянул слишком резко и потянул за руку к дивану, вынуждая жену опуститься на него.

— Если все будет плохо, — прохрипела женщина в плечо мужа, — что, если…

— Прекрати, — шикнул Артур Павлович, — здесь отличные специалисты, у нее хороший прогноз. Просто верь, верь, Олеся!

Через час ситуация не изменилась, они все так же сидели в ожидании. В этом самом ожидании прошло более пяти часов.

Степан сидел почти неподвижно, даже не ходил курить, словно погрузился в какой-то сон. Он слышал, как перешептываются Улькины родители, как где-то вдалеке хлопают двери, ходят врачи, слышал и хотел, чтобы все это поскорее закончилось. Его нервы были на пределе, все происходящее вокруг дико раздражало. Улькина мать в этой эстафете заняла первое место, иногда ему хотелось сорваться именно на ней, но он держал себя в руках, стараясь вообще с ней не говорить, боялся сказануть лишнего.

Еще через час к ним вышел доктор. Громов открыл глаза, поднимаясь с места, ощущая дискомфорт и то, как затекли его мышцы, тело казалось каменным и неповоротливым.

— Здравствуйте, — Циммерманн улыбнулся и сцепил пальцы в замок, — операция прошла успешно.

Олеся зажала рот ладонью, опираясь спиной на мужа.

— Она будет ходить? — торопливо прошептала на немецком.

— Прежде ее ждет долгая реабилитация. С травмами ее типа нужно много работать. Кажется, девочка — спортсменка?

— Балерина.

— Силы воли у нее предостаточно, я уверен, она справится.

— А танцы? Она сможет…

Циммерманн вздохнул, каждый спортсмен и танцор всегда задавал один и тот же вопрос, впрочем как и их родители.

— Для начала ей необходимо встать. Вашей дочери придется учиться ходить заново, поймите это. Меня ждет следующий пациент, до свидания.

— До свидания.

— Что он сказал? — спросил Громов, который не понял ни слова на немецком.

— Все прошло успешно, — Олеся выдохнула и стерла со щеки слезинку. Пока в ее голове никак не могло уложиться, что ее дочь тоже вылетела из балетной гонки, как и она в свое время.

— Хорошо.

После этих слов Громов наконец-то вышел на улицу. Закурил. Первая затяжка показалась запредельно крепкой, дурманящей мысли. Он стоял в зоне для курящих, стряхивал пепел в железную урну и смотрел ровно перед собой.

Его слегка попустило, с плеч свалился груз ожидания, а слова врача вселили надежду на что-то хорошее и светлое. У его девочки есть шанс на нормальную жизнь, и он сделает все, чтобы она смогла использовать его по максимуму.

* * *

— …в общем, я не забил, — Демьян рассмеялся, а Ульяна тепло улыбнулась брату. Она так его ждала, у них всегда была какая-то кармическая связь, несмотря на разницу в возрасте. — Ты хорошо выглядишь.

— Уже да. Знаешь, я просто поняла, что если не буду думать о плохом, то все обязательно наладится.

— Это правильно.

— Степа тоже так говорит.

— Как мама переносит ваши отношения?

— Стойко, — девушка прыснула со смеху.

— Ну и на том спасибо.

— Точно.

Никольский сжимает ладонь сестры, замечая в ее глазах радость. Сегодня она улыбается искреннее, нежели месяц назад. Когда он впервые зашел к ней в палату, это было через сутки после операции, проведенной здесь, в клинике, Улька была не собой. Бледная, худая, подавленная. В ней угасала жизнь, он видел это, словно кто-то медленно вытягивал ее из Ульяниного тела.

Сегодня же картинка была другой. Она улыбается ему, ее глаза горят, светятся чем-то невероятно воодушевляющим его самого.

Родители улетели домой через две недели после операции, Ульяна не захотела их обременять, к тому же Громов остался с ней. И что-то Демьяну подсказывает, что присутствие этого мужчины гораздо лучше влияет на выздоровление сестры, в отличие от нахождения тут мамы и папы.

Дверь в палату распахивается, и молодые люди одновременно смотрят в сторону издающегося звука.

— Степа, — Улька склонила голову вбок, улыбка стала еще мягче, взгляд теплее, в нем вспыхнуло обожание и любовь.

Демьян встал со стула, пожал Степану руку и как-то незаметно для всех покинул палату.

— Привет, — Громов целует Ульяну в губы и садится рядом, — готова?

— Да.

Никольская быстро кивает, а после закусывает нижнюю губу. Ее язык проходится по оказавшейся во рту коже, а зубы сжимают ее чуть сильнее. Девушка нервничает. Сегодня у нее состоится первое занятие в зале. Ей придется встать, с помощью и под прицелом нескольких пар прикованных к ней глаз. В данной ситуации одна мысль об этом казалась пугающей, а поверить в то, что она сможет… было нереально. Плюс после операции прошло не так много времени, и это ее настораживало. Конечно, ей не хотелось лежать прикованной к постели полгода, но и оказаться сейчас в зале, осознавая, что ей практически заново нужно учиться ходить… Пока это просто не укладывалось в ее голове.

Конечно, на протяжении того времени, что она здесь находится, врачи постоянно с ней занимаются, возвращают чувствительность. И пока, она достигла своего предела в виде сгибания ног в коленях.

— Ты сможешь.

— Я смогу, — девушка втягивает в себя чуть больше воздуха и обвивает крепкую шею Степана руками.

Он оперативно пересаживает ее в кресло. Ульяна кривится, потому что за все те месяцы, что она здесь, ее мозг отказывается воспринимать эту штуку нормально. Когда она в коляске, все ее чувства обострены до предела, а отвращение к себе достигает своего эмоционального пика. Слезы, они наворачивается на глаза, и, она перестает видеть коридор, он длинный, простилается прямо перед ней, но она различает лишь какие-то силуэты, блики ламп. Ей хочется зажать уши, слишком шумно, вокруг так много людей, и на нее все смотрят. Ей кажется, что они смотрят.

На плечо ложится тяжелая ладонь, и Ульяна крепко стискивает ее своими дрожащими пальцами.

Когда они оказываются в зале, то девичий взгляд сразу находит перекладину. Она крепче сжимает ручки кресла, упирается в них ладонями, чувствуя, как сильно напрягаются ее мышцы.

А дальше, дальше она ощущает боль и тяжесть. Она стоит на своих ногах, держится за эти чертовы перекладины, а по ее лбу то и дело скатываются капли пота. Она вымокла насквозь, одежда стала влажной, руки занемели, ощущение, словно она никогда больше не сможет разогнуть пальцы.

Нейрохирург стоит за ее спиной, как и Громов, в зале много зеркал. Все это помещение усыпано только ими. Все стены.

— Ты можешь выставить ногу вперед, — врач говорит на английском.

— Я не могу.

— Можешь. Делай.

Никольская улыбается от отчаяния. Так легко сказать «делай», сказать и стоять позади, смотреть. Смотреть на то, как она здесь мучается. В этот момент она начинает злиться, и на Громова тоже, ведь он как статуя, стоит там, даже не шевелится, не говорит, просто смотрит на ее мучения.

Выругавшись, Ульяна закрывает глаза и вытягивает ногу вперед, по крайней мере дает своему мозгу такую команду. Она уверена, что ничего не произошло, а когда смотрит на носок своей ножки, по ее щекам начинают катиться слезы.

— Ты видишь? — спрашивает у Степы, заглядывая в его глаза через отражение в зеркале. — Видишь?

Улька растерянно раскрывает рот, часто моргает. У нее шок.

— Теперь другую ногу, — команды врача звучат жестко, иногда ей кажется, что он пришел сюда, чтобы над ней поиздеваться, — у тебя сильные руки, ты выдерживаешь свой вес отлично. И хорошо стоишь, крепко. Шагай, — поясняет ей, огибая параллельные друг другу перекладины.

Циммерманн внимательно наблюдает за каждым ее движением, кивает, когда она делает шаг, а после еще.

— Отлично. Ты большая молодец, четыре занятия, и мы переходим на костыли.

— Что? Нет, я…

— На сегодня занятие окончено. Приготовься, завтра мы будем заниматься втрое дольше, — с этими словами он выходит из помещения.

Громов делает несколько шагов к Ульяне, обхватывая ее талию ладонями. Она облокачивается на его спину, наконец-то расслабляя руки, на которых уже выступили вены, они вздулись и кажутся инородными.

— Ты справилась, я же говорил.

— Я очень хочу есть.

— Что тебе принести?

— Пиццу.

— Хорошо, — Степина ладонь накрывает Ульянину грудь, а губы касаются влажной шеи, — вернемся в палату, и я отыщу тебе пиццу.

— Как добытчик мамонта?

— Как он самый.

Через двадцать минут Никольская оказывается одна. Громов уходит встречать курьера, и, пока его нет, девушка гипнотизирует свои ноги. Смотрит, смотрит, понимая, что сегодня, сейчас совершила что-то невероятное. Кажется, она никогда так ничему не радовалась.

Следующий месяц Ульяна находится в клинике, реабилитация протекает более чем успешно. Они возвращаются в Питер в середине декабря, без коляски. Никольская может передвигаться на костылях, еще, конечно, достаточно неуклюже и медленно, но ее характер просто не позволяет ей сесть обратно в кресло.

Мама встречает их накрытым столом. Никольская уже и забыла, когда родительница делала праздник в ее честь. Может, это было ее десятилетие? Торт, банты, гости, а вечером жуткий скандал, потому что Ульяна порвала платье. Красивое, розовое, с длинной пышной юбкой, вот ей-то она тогда и зацепилась за куст малины в саду.

— Наконец-то, мы вас так ждали, — Громова, мать Степана, расцеловывает Улькины щеки, женщина излучает свою радость, нежность, — ты невероятно выглядишь. Такая свеженькая.

— Спасибо, — девушка краснеет, потирая нос.

— Проходите к столу, — хозяйка дома появляется неожиданно, смотрит на дочь, после переводит взгляд к Громову, — мы вас и правда заждались.

— Привет, — Ульяна улыбается маме немного натянуто, она не планировала застолья с чужими людьми, которых сейчас видит. В гостиной мельтешат материнские подруги, а еще она зачем-то позвала балетмейстера, Ульяниного балетмейстера.

Все это вгоняет девочку в тоску, она не знает, куда себя деть, как себя вести. Что мама захотела ей доказать? Зачем устроила это шоу? Она так боялась, что ее дочь не встанет, что теперь готова рассказать об Улькиной победе всему миру? Но она не учла главного — мнения своей дочери.

Пока Ульяна борется с эмоциями, Степа крепко сжимает ее руку, подбадривает. Улька уже давно привыкла, что Степа немногословен, и, если честно, в какой-то момент ей это начало очень импонировать. Он не говорит о глупостях, но всегда дает высказаться ей. Слушает, умеет слышать и, самое главное, понимать. Он понимает ее, чувствует на каком-то неземном уровне. Раньше она думала, что такая связь может быть только между родственниками, как у них с братом, а теперь, теперь знает, что это не так.

Громов — ее человек, настоящий, правильный, принципиальный, он помогает ей справиться с такой сложной жизнью, поддерживает и никогда в ней не сомневается. Думая об этом, Ульяна ловит себя на мысли, что если бы в ее детстве у нее была такая колоссальная поддержка и вера, все могло бы быть по-другому…

— Ты не устала? — Степа склоняется к ней, понижает голос. — Если хочешь, мы можем уехать ко мне, в дом.

— Это будет некрасиво. Нужно немного посидеть.

Степа кивает и отодвигает для нее стул в гостиной, забирает костыли.

Отец сидит во главе, он смотрит на дочь, понимая ее состояние и чувства, он уговаривал Олесю не приглашать лишних людей, но когда его жена кого слушала? Она устроила грандиозный скандал и все равно сделала по-своему.

— Пап, — Улька немного подается в сторону отца, она сидит недалеко от него.

— Что?

— Я, наверное, лучше буду жить у Степы, — переводит взгляд на мать, — мне так спокойнее, и вам проблем меньше.

— Доченька…

— Пап, — девушка сжимает отцовскую ладонь.

— Конечно, милая, как тебе удобней.

Артур Павлович кивает, одаривает дочь теплой улыбкой, а после зовет Громова покурить. Оказалось, что несчастье Ульяны не смогло удержать его от пагубной привычки, он вновь пристрастился к табаку, пытался успокоить нервы.

Мужчины вышли на улицу, Громов подкурил сигарету и протянул зажигалку Никольскому.

— Спасибо тебе, Степа, ты очень многое для нее и для нас сделал. Она сияет вся.

Степан лишь кивнул, не видел смысла отвечать. Что он может сказать? Пожалуйста? Он делал это для нее, не для них. Ее родители слишком поверхностно отнеслись к травме дочери, по его мнению, и если Никольский еще как-то старался, хотя он Степан ждал от него большего, помня этого мужчину как прекрасного педагога, то Улькина мать не переставала показывать себя во всей красе.

— Может быть, ты отговоришь ее от переезда? Она и так полгода почти не была дома.

— Вы уверены, что для нее это будет лучше?

— Мы ее семья, она еще совсем девчонка. Я понимаю, у тебя чувства, но пойми и нас, она ребенок и ей нужен соответствующий уход в такой ситуации. Ты сейчас выйдешь на работу и с головой уйдешь в поток дел. Сколько часов в сутки ты будешь находиться рядом с ней? Шесть, восемь? Сколько?

— Я вас услышал. И подумаю. Сегодня мы уедем вместе. Я выхожу в клинику только с понедельника.

— Спасибо за твое понимание.

— И вам спасибо за понимание, — голос стал чуть грубее, и Степан выкинул недокуренную сигарету в урну.

Громов не дожидался Никольского, зашел в дом, лицом к лицу сталкиваясь с собственной мамой.

— Боже мой, как давно я тебя не видела, — миниатюрная женщина обняла сына, — заезжайте к нам завтра, папа вернется из командировки. Не могу больше смотреть на этот театр абсурда, — Громова кивнула в сторону гостиной, — домой пойду.

— Иди, мы забежим, когда будем уезжать.

— Хорошо, мой родной.

Оксана Олеговна уходит, а через полчаса в направлении дома стремятся улизнуть и Степан с Ульяной.

Артур Павлович провожает их до машины, пожимает Громову руку, целует дочь, надеясь, что она примет правильное решение и, как только Степан выйдет на работу, вернется к родителям. Машина выезжает за забор, и Никольский возвращается в гостиную.

— Найди в бардачке дистанционный ключ, — просит Громов, и Улька быстро отыскивает его, — на верхнюю нажми.

Улька тыкает на первую кнопочку, и ворота в таунхаус родителей Степы оперативно отъезжают вбок.

В доме Громовых девушка чувствует облегчение, больше не нужно улыбаться маминым подругам, строить из себя железную леди, которая преодолела что-то невозможное. Она понимает, чего добивается мама, Олеся Георгиевна, как и всегда, хочет возвести свою дочь на пьедестал после такого глупого падения мордой в пол. Она вечно любила хвастаться достижениями Ульки, но эта травма поменяла все. Теперь мама хочет вернуть былую славу.

Здесь же, в доме Оксаны Олеговны, Ульяна может быть собой.

Женщина предлагает чай, расспрашивает, как они жили в Берлине, и задает кучу вопросов, которые напрямую касаются Улькиного здоровья. Она озабочена ее выздоровлением и хочет поддержать.

Никольская рассказывает, медленно, иногда ее пробивает на слезы, и она много извиняется, привыкла. Дома слезы были чем-то запретным, тем, что лучше не показывать на всеобщее обозрение, не проявлять слабость.

— …значит, она прилетала. Наверное, это моя вина. Света приезжала ко мне в тот день, когда Степка улетел в Москву. Пришла сразу после нашего с ним телефонного разговора, он дал мне адрес больницы, я тоже хотела тебя навестить, а потом побоялась, такое чувство вины нахлынуло. Я же адрес записала в блокнот, а потом оставила его в прихожей, Света слышала наш с тобой разговор, сынок. Я и подумать не могла, что она прочтет его и нагрянет…

— Ничего страшного, — Улька сжимает женскую ладонь, — все уже позади.

— Надеюсь. Я очень рада, что ты выздоравливаешь. Мы с папой так за вас переживали.

— Мам, нам уже пора ехать.

— Конечно-конечно, — Громова начинает суетиться, собирает какие-то контейнеры с едой и вручает детям целый пакет пластиковых баночек.

— Мы еще заедем, — Улька тянет свои руки к Оксане, и та обнимает ее в ответ.

Степан прощается с матерью и помогает Ульке выйти на улицу.

— Я так устала сегодня, — она говорит ему это уже в машине, — сумасшедший день.

— Не поспоришь.

— Хочу домой, но я уже настолько привыкла к больнице.

— Отвыкнешь. Кстати, я хотел с тобой поговорить о том, где ты будешь жить.

— У тебя.

— Ульяна, с понедельника я вернусь в клинику, и очень надеюсь, что ты сможешь увидеть меня нормально хотя бы в следующее воскресенье. Я слишком долго отсутствовал…

— Я потерплю. Не хочу к родителям. Я сойду там с ума. Хотя, ты знаешь, я бы могла на пару недель слетать к Дёмке. Он как раз прилетел в Москву.

— Хорошо. Мы еще вернемся к этому разговору.

Степа сжимает Ульянину ладонь, а после подносит ее к своим губам, касаясь ее тыльной стороны. Никольская улыбается, смотрит на него завороженно, чувствуя прилив щемящей душу нежности и теплоты.

Дома они сразу поднимаются наверх, минуя любые разговоры. Остаются только взгляды и бешеное притяжение, когда кажется, что ты ходишь по тонкому льду, шаг — и ты проваливаешься в пучину собственных эмоций. Они накрывают тебя волной, захватывают тело и разум.

Степа приподымает Ульку над полом, удобнее устраивая в своих руках. Каждый шаг по лестнице словно год. Мучительно долго.

Ее пальцы уже у него под футболкой, ногти впиваются в широкие плечи, а губы касаются шеи, оставляя дорожку сладких поцелуев.

Он кладет ее на кровать, как самое ценное сокровище, с неимоверным трепетом. Помогает снять платье, касается упругой груди, высвобождая ее из белья. Зубы зажимают розовый сосок, срывая с девичьих губ стон. Ее руки накрывают Степину голову, нехотя отлепляя от себя, призывают вернуться к губам, облизать красивый рот языком. Поцелуй становится глубоким, а объятия невероятно крепкими, распаляющими. Мужские руки гладят ее грудь, живот, опускаясь ниже и разводя стройные ноги.

От первых прикосновений Ульяна слегка выгибает спину, так, насколько ей позволяет скованность ее нынешних движений, и Степа в момент перекатывается на спину, усаживая ее сверху, подтягиваясь к изголовью кровати, чтобы тоже сесть. В его глазах столько нетерпения и страсти, она не может передать это словами, лишь подкрепить их обоюдное желание своими действиями. Гладкий, влажный ствол проходит по внутренней стороне ее бедра. Ульяна кусает губы, опираясь ладонями на Степины, аккуратно присаживаясь на вздыбленный член. Ее захватывает волна ощущений, невероятных, таких необходимых сейчас.

Девушка упирается коленями в матрац, приподымаясь тягуче медленно, и так же неторопливо присаживается обратно. Она видит, как прикрываются его веки, чувствует, с какой силой он сжимает их переплетенные ладони.

Громов выпускает ее пальцы из захвата и кладет руки на Улькину талию, начиная двигаться быстрее. Врываться в нее до основания и диких криков.

Ульяна подается к нему, обвивает мускулистую шею руками, вздрагивая от очередного прошибающего толчка. Мир вокруг сужается до этой комнаты, где есть только он и она.