Глава 19

Фархад с неимоверным трудом выволок Василису из ледяной пучины. Волны бились о берег, словно пытаясь забрать её обратно, но он, стиснув зубы, шаг за шагом продвигался вперёд. Когда наконец он опустил её на влажный песок, собственные ноги едва держали его — холод, усталость и ужас слились в один невыносимый ком где‑то в груди.

Вдали, разрывая ночную тьму, пылала яхта. Огонь пожирал дерево и металл, взметая в небо багровые снопы искр. Сквозь шум прибоя доносились крики — отчаянные, пронзительные. Но для Фархада сейчас существовал лишь безмолвный силуэт перед ним.

Он рухнул на колени рядом с Василисой. Руки дрожали — не от холода, а от ужаса, сковавшего сердце ледяной хваткой.

— Ну-ка, оживай, моя непутёвая, — голос сорвался на хрип, в нём дрожала стальная струна. — Василиса, открывай эти зелёные хитрые глазищи… Не вздумай тут драматизировать и выходить из игры!

Он осторожно потряс её за плечи. Никакого ответа. Грудная клетка почти не двигалась.

— Эй, солнышко в двухстах лучах, ты меня слышишь? — прошипел он, и в шипении этом был весь его страх. — Я не позволю тебе так просто сбежать. Понимаешь? Не-по-зво-лю.

Решительно запрокинул её голову, приподнял подбородок, чтобы открыть дыхательные пути. Зажал нос двумя пальцами, плотно прижался губами к её губам и медленно, ровно выдохнул. Один вдох. Пауза — следит за грудной клеткой. Чуть приподнялась. Хорошо.

Второй вдох. Снова пауза. Ничего.

— Дыши, огненная рыжая чертовка, — выдохнул он в неё воздух и надежду. — Я же знаю, ты просто притворяешься, чтобы я за тебя волновался.

Он начал ритмично надавливать на грудину: 30 сжатий, ровно посередине, темп — быстрый, почти яростный. Затем — снова два вдоха.

Вокруг — ночь, шум моря. А здесь, на этом клочке берега, только он и она. И биение его сердца, которое, кажется, звучит громче всего на свете. Фархад чувствовал, как пот стекает по вискам, как мышцы горят от напряжения, но не останавливался. Каждый вдох, каждое нажатие — как молитва, как клятва:

— Вернись ко мне, сумасшедшая! Не выдумывай. — И вдруг лёгкий спазм, судорожный вдох. — Ты же не из робкого десятка. Вернись и продолжай меня мучить. — Её грудь резко поднялась, губы дрогнули. — Слышишь меня? Открывай глаза, живо!

Она застонала, веки дрогнули. Василиса начала выплёвывать воду, злополучно кашляя, хватая ртом воздух. Кашель был хриплым, надрывным, каждый спазм сотрясал её тело. Она щурилась от ночного света, будто не понимая, где находится.

Фархад выдохнул — впервые за эти минуты — и крепко обнял её, прижимая к себе. Тепло её тела, её прерывистое дыхание — всё это вдруг стало самым ценным, что есть в мире.

— Очнулась! — в его голосе звучали слёзы, облегчение, трепет. — Я думал… я боялся…

Но не успел он договорить, как резкий, болезненный удар в грудную клетку заставил его отшатнуться. Василиса оттолкнула его с неожиданной силой, глаза сверкнули — уже не мутные, а ясные, полыхающие гневом. Её лицо исказилось от раздражения, губы сжались в упрямую линию.

— Ещё раз полезешь ко мне с объятиями и поцелуями… — она закашляла, сплёвывая остатки морской воды. — я тебе этот подвиг припомню до скончания дней, будешь дышать через трубочку, спасатель Малибу!

Фархад замер. Сначала в его глазах отразилось недоумение, потом — острая обида, а следом вспыхнула злость. Кровь прилила к лицу, кулаки непроизвольно сжались. Внутри всё закипело: только что он боролся за её жизнь, отдавал себя без остатка, а теперь… теперь она отталкивает его, словно он виноват в том, что спас её.

— Ты шутишь сейчас? — его голос звучал тихо, угрожающе, но в нём клокотала буря негодования. — Я тебя из воды вытащил, думал, ты умираешь, а ты меня отталкиваешь, как прокажённого, будто я чуму какую-то разношу! Неужели тебе не стыдно смотреть мне в глаза после всего?

В груди жгло — не от удара, а от этой внезапной, беспощадной отчуждённости, которую он никак не ожидал увидеть в её взгляде.

— После всего, что я сделал, как спас твою задницу… — он сглотнул, стараясь держать себя в руках, но голос стал жёстче. — ты даже простое человеческое «спасибо» сказать не можешь? Только упрёки, угрозы и ядовитые плевки, вот на что ты способна?

Василиса хотела что‑то ответить, но очередной приступ кашля прервал её.

— Не строй из себя святого. Можно было спасать меня, без этих… слюнявых нежностей! Не прикасаясь своими похотливыми губами!

Фархад рассмеялся – коротко, горько, в этом смехе слышалась вся ирония сложившейся ситуации.

— Если ты не знала, милочка, искусственное дыхание именно так и делается! И никак иначе! Или тебе хотелось, чтобы я тебя ещё и ласкал?

Василиса, скрипя зубами, огляделась вокруг. Вдали зловеще пылал лайнер, отбрасывая дрожащие багровые блики на тёмную воду. Берег выглядел пустынным и чужим — ни огонька, ни звука, кроме монотонного шума прибоя и свиста ветра.

— Где это мы, спаситель? — выдохнула она, и недовольно прошипела, словно змеюка.

Фархад зажмурился, чувствуя, как гнев — едкий и густой — подступает к горлу. Он только что вытащил её из этого ада, а её первый взгляд был полон такого презрения, что хотелось встряхнуть её.

— Мы… — он с силой вытолкнул слово, — на берегу твоего краха. Разве недостаточно очевидно?

— Ой, как остроумно! — она повернулась к нему, и в её глазах вспыхнули те же отблески, что и на воде. — Я вижу песок, воду и твоё геройское лицо. Можно конкретики, милый. Или твои мозги песком забились? Я спрашиваю где, а не жду твоих философских судорог.

— Мы на другом берегу пролива, — процедил он сквозь зубы, указывая рукой в сторону тусклых огней города, еле видневшихся вдалеке. — Видишь те еле различимые огоньки? — он показал на горящий огненный лайнер. — Там осталась твоя пенная вечеринка, которая, по всей видимости, догорает теперь дотла. Наслаждайся зрелищем, твоя мечта о веселье, кажется, сбылась в полной мере.

Василиса издала короткий, презрительный звук.

— Отлично, значит, мы в какой-то дыре. Ну, спасибо, герой, что вытащил меня из одной задницы и закинул в другую! Блестящая работа. Героизм высшей пробы. — Она сжала в ладони горсть мокрого песка, её пальцы дрожали. — Мог бы и не трудиться! — Резкий взмах — и песок шлёпнулся ему на грудь. — Это всё ты! Попёрся со мной на эту экскурсию! Твоя навязчивость, твой толчок, я кричала что не умею плавать! Я бы там… Я бы… Ненавижу!

Ещё одна горсть, густая и липкая, полетела ему в лицо. Его голос стал низким, густым и опасным.

— Да ты истеричка! Совсем рехнулась?! Замолчи, пока я не передумал и не вернул тебя обратно, в тот огонь. Чтобы твои мозги, забитые глупостью наконец закипели. — Он медленно, с преувеличенной брезгливостью, стряхнул песок со щеки, затем наклонился. Его пальцы сомкнулись на песке. — Ты хотела адреналина? Поздравляю. Ты его получила. Получай дальше.

Песчаный снаряд врезался ей в плечо. И понеслось. Тихий, яростный вихрь из песка, слюны и слов. Они не кричали — они шипели, выплёвывая каждый слог, словно вырывая друг у друга куски плоти.

— Ядовитая мартышка!

— Ах так?! — взвизгнула Василиса, хватая новую порцию песка. — Пузырь сопливый! Герой из-под лавки!

— Жалкая тряпка для мытья палубы! — Песок летел туда-обратно, смешиваясь с их криками. — Знаешь Василиса, у тебя мозги как пустая консервная банка! Гремят, а толку ноль!

Каждое слово было мелким, обидным, детским снарядом.

— А ты — испорченный пряник! С гнилой начинкой! — выкрикнула она, задыхаясь. — Зато у меня вместо сердца — не сухая корка! Ты… просто…

Песок летел, цеплялся за волосы, застревал в зубах. Их дыхание сбивалось, смешиваясь со свистом ветра. В этом безумном танце агрессии была какая-то исступлённая, неистовая близость.

— Что я? — прошептал он, и его голос стал хриплым, почти ласковым. — Договаривай! Выкладывай всё, что думаешь! Сейчас или никогда!