Глава 7

Мишель вернулась на чердак в растрепанных чувствах. Кейран ее отпустил, напоследок предупредив, что его великодушное предложение остается в силе до вечера. А дальше уже она сама за себя.

– Гален помешался на тебе и может в любой момент слететь с катушек. Он привык строить из себя джентльмена, быть сдержанным и показательно обходительным с леди. Но здесь ты… не леди. Ты для него игрушка, Мишель. Которой ему не терпится начать играть. Это лишь вопрос времени, когда темные желания полностью завладеют его сознанием.

Зловещие слова, брошенные ей вслед. Мишель понимала, они пророческие. И сколь бы не было сильно желание расцарапать ухмыляющуюся физиономию Донегана в отместку за бесстыдные откровения, она вынуждена была признать: он во всем прав.

Ей как можно скорее нужно отсюда бежать!

– Но ведь Кейран меня не отпустит. Ни за один, ни за тысячу поцелуев. Думает, я так наивна, что ему доверюсь?!

Мишель рассеянно заглянула под серебряную крышку-колокол, под которой пряталось принесенное кем-то из слуг блюдо, но не притронулась ни к сдобным булочкам, ни к блинчикам, политым густым сладким соусом.

Когда служанка вернулась забрать поднос, застала хозяйскую «гостью» нервно расхаживающей по чердаку, а завтрак совершенно нетронутым.

Мишель пристально следила за девушкой, пытаясь в чертах ее лица прочесть ответ еще на один не дававший покоя вопрос: кто из слуг вчера стал жертвой лугару? Но молоденькая рабыня не выглядела напуганной, убитой горем или хотя бы просто взволнованной. На Мишель смотрели темные, потухшие, как будто затянутые бельмом отрешенности, глаза.

Точно такие же были у пылящихся на чердаке кукол. Да и у всех остальных слуг в Блэкстоуне.

Кроме Бартела, глаза которого напоминали два тлеющих угля. Казалось, достаточно искры, и в них запляшет бесовское пламя.

– Я бы хотела искупаться. – Мишель никак не могла отделаться от ощущения, что у нее чешется все тело. Ароматная ванна мысли в порядок привести вряд ли поможет, но хотя бы в горячей воде она расслабится и, возможно, даже немного успокоится.

Мишель не понимала, отчего в душе бушует буря. Спровоцировали ли ее «предсказания» Кейрана, произнесенные с откровенной издевкой. Или, быть может, внутри все клокотало из-за воспоминаний о властных прикосновениях Галена. Наверное, потому так неприятно зудит кожа. Мишель не терпелось смыть с себя каждый невидимый, но оттого не менее ощутимый след пальцев этого дикаря.

Жаль, с такой же легкостью нельзя очистить память. Выскоблить нахальный образ второго братца, а заодно и все случившееся за последнее время.

– Я спрошу у хозяина. – Рабыня почтительно поклонилась.

– Спрошу у хозяина, спрошу у хозяина… – перекривляла Мишель служанку, когда шаги на лестнице стихли. – Ведут себя как заведенные механизмы и только и знают, что о своем хозяине долдонить! Когда же вернется настоящий хозяин – мистер Донеган?!

Рабыня появилась спустя четверть часа. Нервно теребя огрубевшими пальцами оборку крахмального передника, краснея и запинаясь, сказала, что госпожа может купаться, когда и сколько захочет, но… Только в присутствии хозяина.

– Значит, буду ходить грязной! Так и передай своему хозяину! – Мишель едва не зарычала от ярости и остервенело хлопнула перед зардевшейся рабыней дверью. – Один хочет целовать, другой – купать. Похотливые животные! – вынесла свой вердикт и оглядела комнату мрачным взглядом, ища что-нибудь, что можно было бы расколотить. О стену или об пол.

В идеале – о головы обоих братцев.

– Надо было к Мари Лафо не за приворотом обращаться, а просить, чтобы наслала порчу! И на одного, и на другого! – в сердцах выпалила бунтарка.

К досаде Мишель, ничего хрупкого и легко бьющегося ей в поле зрения так и не попалось. Оставалось только запустить в стену книгой о приключениях морского дьявола и в который раз поклясться в ненависти до гробовой доски старшему братцу, не забыв упомянуть и младшего.

Не сразу удалось обуздать гнев. Когда перед глазами перестало темнеть, пленница не без удовольствия отметила, что комната после уборки сверкает и искрится, щедро орошаемая косыми лучами яркого солнца. Простыни приятно пахли лимонной вербеной, в подсвечниках белели, горделиво вздымаясь, свечи, а в раскрытое настежь окно, обрамленное с обеих сторон ажурными занавесками, врывались ароматы теплого весеннего утра: терпкий – подстриженной травы и сладкий – цветущей вишни.

Мишель грустно улыбнулась. Будь она сейчас в Лафлере, еще бы нежилась в постели. Потом бы вкусно позавтракала, по привычке забыв, что леди полагается завтракать не вкусно, а мало. Ну а после наряжалась бы перед зеркалом под полные искреннего восхищения комплименты младшей сестры. Возможно, перебросилась бы с Флоранс парой скупых словечек. Или, быть может, они снова поссорились бы, как делали это частенько.

Мишель печально вздохнула. Странное дело, ей не хватало их выяснений отношений. И еще больше она скучала по светлым, ясным улыбкам Лиззи.

– Увижу – задушу в объятиях и зацелую до смерти, – сделала себе пометку в памяти. Постаралась отвлечься от неприятно колющих сердце воспоминаний и сосредоточилась на своих таких приятных фантазиях.

…Нарядившись, она могла бы отправиться на прогулку. Одна в компании своей вороной кобылки или, если бы пребывала в хорошем расположении духа, в обществе какого-нибудь обходительного кавалера, которые ежедневно обивали пороги Лафлера в надежде увидеться с первой красавицей графства.

Будь она сейчас дома, наверняка бы ломала голову, отправиться ли на пикник с кем-нибудь из соседей. Или предпочесть трапезе на свежем воздухе музыкальный вечер, которому обязательно предшествовали долгие часы сборов.

– Но ничего из этого сегодня не случится, – прошептала Мишель, развеивая приятные картины несуществующего будущего и сейчас как никогда отчетливо понимая, что жизнь, так похожая на сказку, осталась в прошлом.

А настоящее если и можно было сравнить со сказкой, то только с очень и очень страшной.

Мишель испытала непередаваемое чувство облегчения, когда увидела в окно Галена, уезжающего куда-то в коляске. Следом за ним в неведомом направлении умчался Кейран, и она почувствовала, что без них в Блэкстоуне дышится намного легче.

Мишель было скучно. Читать с утра до вечера она не любила, глазеть в окно ей быстро надоело. Желая скоротать время, что оставалось до обеда, она пересмотрела ветошь, хранившуюся в сундуках, в которые вчера заглянула лишь мельком. Снова внимательно изучила книжный стеллаж, наметив для себя программу на вечер: чтение еще одного авантюрного романа.

Посидела в кресле-качалке и даже поближе познакомилась с куклами, запихнув безрукие и безголовые игрушки на дно самого большого сундука.

– Какие же вы все-таки страшные, – не постеснялась высказаться она.

Подтащив табурет к стеллажу, потянулась к самой верхней полке, легко балансируя на носочках. В самом дальнем углу в ореоле припыленных кружев и алых лент сидела фарфоровая красавица.

– Иди-ка сюда. Посадим тебя пониже. – Кряхтя от напряжения, Мишель тянулась всем телом, впервые сокрушаясь, что она не дылда, как Флоранс, а хрупкая Дюймовочка. Наконец к вящей радости ей удалось ухватиться кончиками пальцев за тонкую, как паутинка, оборку пышной юбки. Мишель потянула куклу на себя и чуть не вскрикнула от неожиданности, когда на пол возле табурета приземлилось что-то темное и увесистое.

Дунув на прядь, выбившуюся из собранного впопыхах пучка и теперь назойливо лезущую на глаза, пленница присела на корточки перед потрепанной, видавшей виды книгой в растрескавшемся кожаном переплете.

Не сдержавшись, чихнула и, быстро смахнув серую дымку пыли, пролистала находку. Ей оказался чей-то дневник, страницы которого были сплошь исписаны аккуратным убористым почерком.

Мишель разложила дневник у себя на коленях, открыв его примерно на середине, и вздрогнула, прочитав первые строки, темневшие на пожелтевшей странице:

«Уже три месяца я не вижу белого света. Даген – монстр. Чудовище. В Блэкстоуне он господин и бог. А я ему больше не жена. Теперь я его пленница. Рабыня. Я чувствую… Нет, точно знаю! С рождением ребенка моя жизнь кончится… Даген меня убьет».

Мишель вскочила, как от удара хлыстом, больно врезавшимся в охваченное страхом сознание. Отпрянула, будто только что держала у себя на коленях свернувшуюся кольцом змею, которая ее едва не ужалила.

Несколько мгновений пленница стояла, вслушиваясь в быстрые, рваные удары сердца. Потом, справившись с волнением, опустилась на колени, глядя на раскрытые страницы чьей-то страшной исповеди.

После беглого прочтения первых страниц Мишель уже знала, чей дневник случайно попал ей в руки. Более века назад его вела миссис Айра-Каролина Донеган, в девичестве Фоулз. По примерным подсчетам пленницы, покойная хозяйка Блэкстоуна могла приходиться прапрабабкой теперешнему молодому поколению Донеганов: первые записи были сделаны в 1735 году, когда юная мисс Фоулз познакомилась с двадцатитрехлетним красавцем Дагеном Донеганом родом из далекой Эйландрии. Плантатором и коннозаводчиком, то ли выкупившим земли, на которых впоследствии был возведен Блэкстоун, то ли выигравшим их в карты.

Мишель знала, в те времена, да и сейчас порой тоже случалось, мужчины, опьяненные азартом и виски, могли запросто спустить за ночь целые состояния. Земли, дома, рабов – во хмелю и не с таким расставались. Бывало, проигрывали даже дочерей. Рабынь – еще куда ни шло. Но чтобы отдать какому-нибудь прощелыге собственного ребенка… У Мишель в голове не укладывалось, как можно совершить подобное. Она невольно порадовалась, что ее отец был равнодушен как к азартным играм, так и к крепким напиткам.

Пробежавшись взглядом по первым страницам, пленница пришла к выводу, что прошлое у Дагена Донегана было темное. Впрочем, юную красавицу Каролину, без памяти влюбившуюся в коннозаводчика, не заботило его прошлое. Только будущее, которое, она надеялась, когда-нибудь у них станет общим.

– Донадеялась, – проворчала Мишель, борясь с желанием разорвать исписанные листы на мелкие клочки.

Она злилась. Злилась на аккуратные округлые бусины-буквы, складывавшиеся в восторженные, пропитанные эйфорией и девичьей влюбленностью слова. Те в свою очередь тянулись друг за другом, словно вагоны бесконечно длинного поезда вроде того, на котором она так и не добралась до Доргрина.

Мишель боялась признаться, что злится не на восемнадцатилетнюю глупышку со страниц дневника, а на саму себя. Ведь всего каких-то несколько дней назад она была такой же Айрой-Каролиной Фоулз, смыслом жизни которой было поскорее выскочить замуж за Донегана.

– Какая же дурочка! – Пленница в сердцах захлопнула старый томик.

Вовремя. В дверь постучали, и Мишель поспешила сунуть дневник под матрас, после чего расправила покрывало, ажурной оборкой стекавшее по ножкам кровати.

– Мисс Мишель, ванна готова, – раздался голос «утренней» служанки, приглушаемый толстой створкой.

– Я же сказала, что не буду купаться! – Щеки девушки полыхнули румянцем, стоило ей представить, как она раздевается перед Галеном.

Непослушными пальцами расстегивает похожие на горошины пуговицы платья, ослабляет шнуровку корсета, чувствуя, как взглядом Донеган помогает ей избавиться и от всего остального: нижних юбок, тоненькой сорочки… панталон.

– Никуда я отсюда не выйду!

– Господин уехал и сказал, что ванная комната в вашем распоряжении.

Поколебавшись с мгновение, Мишель настороженно спросила:

– Уехал куда?

– Навестить… мисс Флоранс. – Рабыня явно чувствовала себя неловко.

Сосредоточенно кусая губы, пленница принялась тихонько бормотать:

– Флоранс его сразу не отпустит. Никогда не отпускала. Уговорит остаться на обед, а может, даже на ужин. А сейчас ведь только полдень…

Мишель сомневалась, не зная, как поступить. Искушение сменить обстановку хотя бы на один короткий час не отпускало. К тому же – мысленно напомнила самой себе – Кейран тоже убрался, хорошо бы к демонам, а тело у нее по-прежнему все зудело. И при мысли о горячей воде, сдобренной ароматной солью, зуд этот становился невыносимым.

– Ванная комната запирается, – словно прочитав мысли «гостьи», мотыльками, пойманными в сачок, бившиеся о пленившую их сеть, обнадежила служанка.

Оглянувшись на кровать, под матрасом которой пряталась исповедь одной из бывших миссис Донеган, Мишель рванула на себя дверь со словами:

– Ладно. Но мне так и не принесли мои платья. Хочу темно-зеленое муаровое с воротником-стойкой. Помнится, я брала его с собой…

Рабыня несмело оглянулась на спускавшуюся за ней «гостью».

– Господин сам подобрал для вас наряд. Это было единственное его условие. Он хочет видеть вас в нем за ужином.

Мишель скрипнула от досады зубами, но вслух ничего не сказала, решив, что сначала посмотрит на выбранное Донеганом платье, а потом уже, если что, будет высказывать возмущение.

В ванную комнату она влюбилась с первого взгляда и даже невольно заулыбалась, вдохнув яркий лавандовый, смешанный с лимонной горчинкой аромат, что источала пена, воздушной каймой укрывшая воду в золоченой ванне. С инкрустациями из позолоты были и туалетный столик, и светильники на стенах, затянутых мятного цвета шелком. Им в тон была обивка кресел и шторы с пышными ламбрекенами, частично закрывавшие высокие окна. Мишель немного смутилась, заметив, что ванна расположена в углублении, выложенном зеркальными прямоугольниками. Но убедившись, что дверь и вправду закрывается на щеколду, а значит, любоваться своими многочисленными отражениями во время купания будет только она одна, немного расслабилась и поблагодарила рабыню.

– Если что-то понадобится, только позвоните, – указала та на оставленный на резном столике колокольчик и, поклонившись, шурша юбками, выскользнула за дверь.

Которую Мишель тут же закрыла. Не теряя времени, принялась раздеваться. Ей не терпелось шагнуть, как в райское облако, в пахучую пену. Почувствовать, как благоухающая вода ласкает кожу, как тяжелеют, напитываясь влагой, волосы.

Пена хлынула за округлые бортики, когда Мишель с блаженным вздохом погрузилась в воду. Зажмурилась и расслабленно вздохнула, наслаждаясь негой, что дарили ей окружающая роскошь, приглушенный тяжелой тканью портьер солнечный свет и изысканные ароматы, витавшие в воздухе.

Откинувшись назад, Мишель пребывала в сладостной истоме, мечтая, чтобы эти мгновения не кончались. Медленно погружалась в приятное полузабытье, в котором не было места страхам, злости, раздражению… И вдруг услышала, как дверь под чьим-то натиском тревожно задрожала.

Раз, другой. Кто-то настойчиво пытался проникнуть внутрь. Она сжалась в комок, широко раскрытыми глазами глядя на злосчастную створку. Хотела уже броситься к одежде, оставленной на другом конце комнаты в кресле. Когда щеколда неожиданно дернулась, сама собой отъезжая в сторону.

Зловеще скрипнули дверные петли.