Глава 4

Кладбище Сент-Луи, или город мертвых, как с благоговейным трепетом называли его рабы, располагалось неподалеку от Дальвинского квартала. Но если на его улицах даже в самый глухой час жизнь била ключом, вдоль тротуаров горели фонари, а в салунах продолжалось веселье, то на подходах к Сент-Луи тьма густела, у самого кладбища становясь непроницаемой. Она словно вбирала в себя не только свет, но и звуки, стирала малейшие признаки жизни. Не были слышны ни шелест листвы, ни клекот ночных птиц, и даже собственные шаги казались ему неразличимыми.

Толкнув калитку, надрывно скрипнувшую от удара ладони, мужчина ступил в город мертвых и по широкой аллее, обсаженной не деревьями – обнесенной склепами, зашагал навстречу неясным отблескам света.

Королева была здесь, и она его ждала.

Пройдя вдоль стены, захоронения в которой громоздились одно над другим, он остановился возле склепа, окруженного ржавым ограждением. Ему уже доводилось здесь бывать, и не раз: бродить по переулкам города мертвых при свете дня и впотьмах. Он знал здесь каждую могилу, каждый склеп. В особенности те, что пересекали, словно клеймя, три скрещенные линии – места последнего приюта прислужников Барона Субботы.

Лишь одна его дочь, которой уже давно следовало занять место среди покойников, по-прежнему оставалась на воле.

Мужчина притаился за склепом, не спеша покидать свое убежище. Не решаясь шагнуть на свет. К огню, пляшущему в плошках с маслом. К ней. В круг, очерченный кукурузной мукой, в котором этой ночью Мари Лафо творила свое колдовство.

– Я чувствую тебя, – подняв голову, пропела она. – Мы чувствуем, – уточнила все так же певуче, имея в виду своих духов.

Мужчине ничего не оставалось, как выйти из-за ограждения.

– Сегодня ты одна, без помощниц и служанок.

Мари Лафо улыбнулась и протянула к гостю руки, приглашая встать с ней рядом.

– В последнее время мне нравится уединение. А здесь, – она огляделась, – среди них я никогда не чувствую себя одинокой.

– Они тебя уже заждались, – чуть слышно усмехнулся мужчина, останавливаясь за пределами круга.

Руки, перепачканные в крови птицы, принесенной в жертву лоа, колдунья вытерла прямо о юбку и, шагнув к гостю, просто спросила:

– Зачем пришел?

– Мне нужна услуга.

Она усмехнулась.

– А я думала, что в кои-то веки явился без корысти. Просто чтобы проведать старую знакомую.

– Мы можем совместить и то, и другое. – Он тоже расщедрился на улыбку. Мимолетную, скупую, а в следующее мгновение взгляд снова стал холодным и колким. – Заплачу, сколько потребуется.

– Все будет зависеть от того, что потребуется от меня. – Королева обошла его по кругу, хищно вглядываясь в ничего не выражающие черты лица. Ее широкие бедра плавно покачивались, шуршала перепачканная в крови юбка, и амулеты в вырезе блузы позвякивали в такт бесшумным шагам колдуньи.

– Мне нужно зелье, благодаря которому одна несносная девчонка превратится в приманку для чудовища.

– Могу я узнать имя этой несносной девчонки?

Мужчина поморщился.

– Это так важно?

– Нет, любопытно просто. Впрочем, я догадываюсь, кто она… – Колдунья вздохнула с напускной грустью. – Жаль тебя разочаровывать, но мне эта девочка и самой нужна. У нас с ней уговор.

– Да неужели! – искренне удивился мужчина. Стараясь скрыть досаду, попросил тихо: – Расскажешь?

– Все, что происходит между мной и клиентом, остается между мной и клиентом, – покачала головой Королева.

Выругавшись сквозь зубы, он сплюнул себе под ноги и жадно покосился на полупустую бутылку рома, одиноко стоявшую у самой кромки очерченного белой пылью круга. Вот что ему бы сейчас не помешало! Хорошее крепкое пойло, которое эта черномазая не пожалела на дохлую птицу. Полбутылки на нее вылила!

– И тем не менее от нее нужно избавиться, – упрямо процедил мужчина, с досадой вспоминая о своем недавнем промахе.

Теперь просто так к девке не подобраться. Нужно действовать хитростью, и если Мари Лафо откажет ему в помощи, придется искать другую мамбо или другого бокора.

Кого-нибудь, кто окажется посговорчивее.

– Тебе есть что предложить мне взамен? – скрестив на груди руки, деловито осведомилась прислужница духов.

– Назови свою цену. Я заплачу щедро.

– Ты приведешь ко мне девушку, – не теряя времени на раздумья, потребовала Королева. – Такую же крепкую здоровьем и молодую. Взамен этой. Ну и на деньги не поскупишься. Согласен?

Мужчина обнажил в довольной улыбке зубы.

– И ты еще спрашиваешь!

Королева кивнула, отступила на шаг, вновь оказываясь за чертой круга.

– Деньги – сейчас, девку – когда умрет эта. Приходи через два дня. Будет тебе зелье.

Мишель смотрела на себя в зеркало и не верила своим глазам. Она не любовалась собой, как прежде, а с несвойственной ей дотошностью вглядывалась в свое отражение, особое внимание уделяя каштановой копне, свободно рассыпавшейся по плечам. Вечерами, в сумерках, волосы темнели, становясь почти как у Флоранс. Совершенно неинтересный цвет… Зато днем при свете солнца лицо ее как будто очерчивало золотым ореолом. Так откуда, скажите на милость, в этом чистом золоте взяться серебряному волосу?! Ей ведь всего семнадцать, а она что, уже седеет?

Она моргнула раз, другой, надеясь, что это поможет справиться с внезапной галлюцинацией, а потом с досадой поморщилась: несколько седых волосков продолжали приковывать к себе ее ошеломленный взор.

– Серафи, ты это видишь? – подозвала она рабыню, старательно взбивавшую на кровати подушки.

Прервав свое занятие, девушка подошла к зеркалу, а проследив за движением руки Мишель, громко, не то ликуя, не то обличая, воскликнула:

– А я говорила, говорила! До чего ж то себя довели! И надоть так убиваться по младшему брату, когда у вас в женихах ходит старший?

– Ты что такое несешь, дурында?! – возмутилась Мишель, оборачиваясь к рабыне. Огляделась по сторонам, ища, чем бы можно было выбить из болтушки все эти глупости.

Окажись на месте Мишель Флоранс, и Серафи, заламывая руки, уже молила бы о прощении, рыдала и ругала свой длинный язык, который старшая Беланже наверняка грозилась бы отрезать. Ну а что касается средней… Да что она может сделать? Шарфиком разве что шлепнуть. Совсем легонечко, так что она, Серафи, этого даже не почувствует.

– Думаете, у меня нет глаз да ушей? – расхрабрившись, пошла в наступление девушка. – Слышу, как ночами носом хлюпаете в подушку. А как на балу на него смотрели, как смотрели! Особо когда он вытанцовывал с мисс Форстер. Чуть глазами их обоих не съели.

– Ну все! – Разозлившись еще больше, Мишель схватила шаль, перекинутую через спинку кресла, и, как и предсказывала Серафи, замахнулась этой импровизированной розгой. – Сейчас ты у меня получишь!

Приглушенно ойкнув (не от испуга, а скорее по привычке), рабыня выскочила в коридор, прежде чем Мишель успела ее шлепнуть, и побежала к лестнице.

– Не смей от меня убегать! – бросилась за ней Мишель. – Серафи!!! Еще раз ляпнешь такое, и прикажу выпороть! Нет!.. Я сама тебя, своими руками дуру такую выпорю!!!

– Что происходит?

Опомнилась Мишель только на первом этаже, когда вбежала в столовую. Юркнув за спину Аделис, Серафи покаянно опустила голову.

Мишель обвела рассеянным взглядом стол, за которым восседали мать с отцом да недоуменно хлопающая глазами Элиз. Она раздраженно подула на прядь, упавшую на лоб, и сказала первое, что пришло в голову:

– Серафи опять пыталась как попало мне волосы уложить. Совсем лентяйка от рук отбилась!

– Что ты такое говоришь? – удивилась Аделис, с недоверием глядя на дочь. – Серафи всегда старательно укладывает твои волосы. В чем дело, Мишель?

– Хочешь поменять служанку? – вновь раскрывая газету, от чтения которой его отвлекло появление рабыни и дочери, миролюбиво предложил Вальбер.

– Нет, – буркнула Мишель, постепенно успокаиваясь: расставаться с Серафи она не собиралась. Тем более что та, не желая лишний раз мозолить хозяйке глаза, пока Мишель окончательно не придет в себя, поспешила покинуть столовую. – Все в порядке.

Она замерла на стуле, прямая и мрачная, пока пожилая рабыня накладывала ей в тарелку оладьи.

– Ну хватит! – снова раздражаясь, остановила она служанку. – Хочешь, чтобы я завтра в платье не влезла?!

Женщина поставила блюдо с оладьями на стол, после чего низко поклонилась, так что ее высокий тиньон едва не нырнул в соусник, и бесшумно отступила.

– Так все из-за помолвки? – понимающе улыбнулась Аделис. – Волнуешься?

– Немного, – не стала разубеждать ее Мишель.

Постаралась сосредоточиться на завтраке, щедро полив оладьи сиропом, хоть каждый кусочек застревал в горле от мыслей о скорой помолвке.

Уже завтра… А сегодня последняя примерка платья.

Завтра она станет его невестой перед всем графством, а для Кейрана – еще более недосягаемой.

– А почему Донеганы никогда не приглашают нас к себе в гости? – неожиданно спросила Элиз, вырывая Мишель из мира мрачных раздумий.

– Они живут очень обособленно, милая, и, очевидно, не любят, когда к ним наведываются посторонние, – не отрываясь от чтения газеты, предположил глава семейства.

– Но мы ведь не посторонние, – возразила девочка.

– И тем не менее мы не можем напрашиваться к ним в гости. Это невежливо, – мягко объяснила дочери Аделис.

– А я хочу увидеть Блэкстоун! – капризно заявила Элиз, пряча на груди сжатые в кулаки руки.

– Скоро увидишь, – обнадежила ее мать. – Мистер Сагерт настаивает, чтобы свадьбу играли у них в поместье.

Мишель поежилась, представив себя возвращающейся обратно в Блэкстоун. Да еще и в качестве нареченной Галена Донегана.

– Лучше бы у нас отмечали. – Вальбер отложил газету и продолжил, отвечая на невысказанный вопрос средней дочери: – О доме на болотах в свое время ходило столько слухов. Дурных в основном, и до сих пор остается неясным, что в них правда, а что вымысел.

– О чем это ты? – Мишель нахмурилась.

– Помню, дед рассказывал, что человек, построивший Блэкстоун, был тем еще чудовищем. Как же его звали…

– Даген Донеган, – подсказала она, а спохватившись, поспешила объяснить свою осведомленность: – Гален как-то вскользь упоминал о нем.

Вальбер кивнул.

– Да, он самый. Поговаривали, что он якшался с прабабкой этой ведьмы Мари Лафо и вступил в сговор с лоа, чтобы переплюнуть в достатке всех своих соседей.

– Недаром же его потомков называют королями хлопка, – подхватила Аделис, ставя чашку на светлое в синий горошек блюдце. – Богаче Донеганов на Юге нет рабовладельцев.

– Получается, Мишель станет королевой? – переполняемая гордостью за сестру, задрала подбородок Элиз.

– Получается, что так, Лиззи, – улыбнулась дочери Аделис, но взгляд ее при этом оставался грустным. – Самая богатая и красивая… Надеюсь, что и самая счастливая.

Насчет последнего Мишель терзали сомнения.

– Ну, вот и готово, – с довольным видом заключила портниха, оглядывая клиентку, замершую перед высоким напольным зеркалом. – Я пришлю его вам завтра утром, а сегодня еще хорошенько отутюжу.

Мишель скорбно кивнула. Платье получилось выше всяких похвал, мадам Лувуази постаралась на славу. И родители тоже очень старались. Чтобы завтра все было идеально. Старались изо всех сил, несмотря на свое отношение к Галену, лишь бы завтрашний вечер стал для их дочери незабываемым.

«Да уж, век помнить буду», – мысленно проворчала она, терпеливо ожидая, пока портниха расстегнет все крючки и поможет ей выпутаться из ловушки розового шелка и белоснежных кружев.

Поблагодарив мадам Лувуази за проделанную работу, Мишель не без опаски покинула швейный салон. Теперь, оказываясь в этом переулке, она видела не припыленную дорогу, что уводила к широкой улице, а надвигающегося незнакомца и угрожающе нацеленное на нее дуло пистолета. Она вздрогнула, запнулась, как если бы в нескольких шагах от нее снова прогремел выстрел, и Адан, словно прочитав ее мысли, загородил хозяйку собой и зашагал впереди.

Они никогда не разговаривали. Все попытки Мишель завести с рабом беседу заканчивались ничем: на ее вопросы Адан отвечал невразумительным мычанием, которое едва ли можно было принять за человеческую речь. Чем дольше он с ней находился, тем больше Мишель казалось, что в охранниках у нее и правда оживленный злыми чарами голем, а не человек.

Мишель жалела раба, хоть и понятия не имела, какая в прошлом у него была жизнь (сомнительно, что хорошая, раз он ночевал то на чердаке, то в подвале у Донеганов). Каждое утро и каждый вечер Мишель таскала ему с кухни что-нибудь вкусное из хозяйской еды и даже новую одежду велела пошить. Заодно и шляпу соломенную прикупила «совсем как у белого господина». Эти слова, произнесенные ворчливо, принадлежали Серафи, не одобрявшей расточительности госпожи. Теперь окажись Адан один на улицах Нью-Фэйтона, и его запросто могли бы принять за вольноотпущенного.

– Ах, мисс Мишель, вы только поглядите, какая красотища! – восхитилась рабыня чем-то в витрине шляпного магазина. Они как раз проходили мимо, направляясь к оставленному в тени деревьев экипажу. Вцепившись в локоть хозяйки, Серафи потянула ее к входу, не переставая частить: – Не хотите примерить? Вон ту синюю с розочками. Как это вы говорили… О! Да это же шедевр шляпной моды!

Гадая, с чего это вдруг Серафи так засуетилась, Мишель огляделась по сторонам и увидела Кейрана Донегана, отвязывающего от коновязи лошадь.

– Никак не угомонишься? – дернув рукой, она раздраженно зыркнула на рабыню.

Серафи сникла.

Мишель понимала, по-хорошему, ей следовало позволить служанке увести себя в шляпный магазин, да там и остаться, чтобы избежать очередной словесной баталии, после которой она снова будет пребывать в растрепанных чувствах и до самого вечера не находить себе места, вспоминая каждый взгляд, брошенный на нее Кейраном.

Ну и кто после этого из них двоих дурында?!

Кейран ее заметил, а у Мишель не хватило духу просто кивнуть ему и отвернуться. Вместо этого она, подхватив юбки, поспешила через дорогу, каблуками поднимая вокруг себя облачка рыжей пыли. Серафи и Адану велела ждать возле магазина.

– Доброе утро, мистер Донеган.

– Доброе, – хмыкнул Кейран, наматывая на кулак повод. – Мне начинает казаться, что ты меня преследуешь, ангел.

– Делать мне больше нечего, кроме как заниматься такой ерундой! – вспылила Мишель, а потом добавила, как будто оправдываясь: – Я была на примерке.

– Платья для завтрашнего балагана? – закончил за нее Донеган и оглядел почти пустынную в этот час улицу. – Родителям не следовало отпускать тебя одну в город.

Взгляд его потемнел, черты лица заострились, придав его внешности какую-то пугающую хищность. Мишель даже показалось, что зрачок вдруг по-звериному вытянулся. Кейран злился из-за нападения. Злился и нервничал, потому что им так и не удалось изловить преступника. В то время как Мишель снедала тревога. Она замечала, чувствовала изменения, что происходили в Донегане с приближением полнолуния, и боялась того, что в эту страшную ночь должно будет случиться.

Снова кто-то погибнет, и Мишель отчаянно надеялась, что эта смерть станет последней в пугающе длинной веренице трагедий.

– Не хочу снова чувствовать себя пленницей, – с горечью призналась она. – Пусть даже и в собственном доме. Да и к тому же со мной ваш неразговорчивый подарок.

Кейран посмотрел поверх ее головы, украшенной маленькой серой шляпкой, и увидел раба, истуканом замершего возле сверкавшей на солнце витрины.

– Если понадобится, Адан за тебя жизнь отдаст. И все равно… – Кейран нахмурился, чуть подаваясь к Мишель, хоть и убеждал себя этого не делать. Но треклятое наваждение вновь оказалось сильнее, и все, о чем он мог сейчас думать – это о том, как бы схватить ее и увезти туда, где демоново проклятие и клятва, данная старшему брату, – отпустить Мишель навсегда – будут над ними не властны. – Не рискуй лишний раз. До свадьбы. – Последнюю фразу пришлось вытаскивать из себя чуть ли не клещами.

Мишель в смятении огляделась: это была не та тема, на которую ей хотелось говорить с младшим Донеганом. А если по совести, так и вовсе с кем-либо обсуждать день, когда она принесет себя в жертву.

Украдкой взглянув на Кейрана, Мишель утвердилась в своем решении: она в любом случае это сделает ради спасения многих жизней и поспешила задать вопрос, что вот уже который день не давал ей покоя:

– Давно хотела спросить, что с ним такое?

– Сами уже который год теряемся в догадках, – пожал плечами Кейран. – Отец как-то отправил его с поручением в город. К мадам Лафо, она должна была приготовить для Катрины лекарство. Сестру тогда уже несколько дней лихорадило, а все попытки доктора О’Доннелла сбить температуру ни к чему не приводили. Вот и решили обратиться за помощью к Королеве. Зелье Адан привез, но после той поездки у него как будто язык отрезали, хоть мы и проверяли – язык на месте. С тех пор он и стал такой – точно живой мертвец.

– Вы пытались расспросить… Королеву? – Даже имя этой женщины вызывало у Мишель дурноту.

– Конечно, пытались, – усмехнулся Кейран. – Но она строила из себя святую невинность и уверяла, что не имеет отношения к переменам, произошедшим с нашим рабом.

«Стерва!» – в сердцах подумала Мишель, уверенная, что колдунья уж точно отношение к случившемуся с Аданом имела.

– Кстати, о стервах, – пробормотал Донеган, и Мишель запоздало спохватилась: она выругалась вслух, выставив себя не в лучшем свете перед молодым мужчиной.

Впрочем, Кейрану Донегану и так было хорошо известно, кем в скором времени пополнится его семейство.

Прогулочным шагом, прячась от солнца под ажурным зонтиком, навстречу им шла Мари Лафо. Сегодня на ней не было ни тиньона, ни цветастой юбки и широкой блузы, а также многочисленных, терявшихся в глубоком вырезе побрякушек. Колдунья была обряжена в светлое платье, украшенное лентами и кружевами, которому позавидовала бы любая аристократка. Сопровождаемая служанками, она держалась важно, как если бы и правда принадлежала к местной знати. Вот только смуглый цвет кожи выдавал ее происхождение, и никакие платья не могли это скрыть.

– Мистер Донеган, мисс Беланже, – приостановившись, приветливо улыбнулась Лафо, а после назидательно продолжила: – Сегодня будет очень жаркий день, Мишель. Вы бы не пренебрегали зонтиком, чтобы ваше беленькое личико не потемнело к помолвке.

Мишель поприветствовала колдунью мрачным кивком, хоть вместо этого с удовольствием вцепилась бы в ее аккуратно уложенную прическу и выдрала все до последнего волоса.

– Обязательно последую вашему совету, мадам, – буркнула она.

– Значит, мисс Беланже уже можно поздравить? И вас, мистер Донеган, тоже. Скоро у вас появится такая очаровательная родственница. – С этими словами Мари Лафо шагнула вперед, а поравнявшись с несчастной невестой, чуть слышно закончила: – Что же, ты своего добилась. Теперь он твой даже без вольта.

Вот только Мишель была уверена: это была не похвала, а откровенная издевка.

Проводив прислужницу духов тяжелым взглядом, Кейран забрался в седло и, стараясь не смотреть на свою «очаровательную родственницу», хмуро посоветовал:

– Возвращайся домой, Мишель.

Пришпорив коня, сорвался с места и умчался вверх по улице, так даже ни разу и не оглянувшись. Он уезжал, все больше отдаляясь от Мишель, и она чувствовала, что с той же стремительностью и неотвратимостью он исчезает из ее жизни.