Часть 12

— Так ты за мной пришел, или за ней?

Я посмотрел на него уничтожающе. Судорожно сжал рукоять пистолета.

— Ну и дурак, ты Даневич! — насмешливо сообщил. Я не дам этому ублюдку, вывести меня из равновесия. Прикосновение метала к ладони успокаивало.

— Вы оба мне глубоко безразличны, что ты, что твоя жена. Повторюсь, я пообещал, я это исполнил. Сам знаешь, что мне нужно. Сейчас ты сдашь все данные по офшорам.

— И все? — его голос был пропитан глубоким сарказмом. Я видел отвращение и ярость, и, начавшую просыпаться чёрную злость, раненную гордость, уязвлённое самолюбие.

— Названия бухгалтерских фирм, в также…

— Ее нет в помещении.

Семен смотрел на меня растерянно. Молча призывая не горячится

Нехорошее предчувствие побежало по позвонку. При мысли об ее исчезновении, у меня в голове мутилось, но я не позволял себе поддаваться на эту провокацию, понимая, что играю сопернику на руку. Я перевел взгляд на Валентина.

Даневич смеялся, молча, одними глазами. Но это было откровенно, не скрываясь.

— Говоришь, что не за Тамарой пришел? Ну и не ищи ее, говори со мной. Потому что, моей жены в этом доме давно уже нет.

В спокойного обычно Даневича, будто дьявол вселился. Он вел себя словно, мать его, долбанный герой. Я смотрел на него, и понимал, что меня накрывает черным облаком гнева. Впервые не мог подобрать обозначения для того, что чувствовал…Словно увидел себя со стороны- кривая ухмылка, неуловимый злой азарт и ледяной металлический блеск в глазах.

— Не нарывайся, говори где она… — процедил я, вставая и беря его за грудки. Вновь пришло желание уничтожить собственное нутро за то, что предавало, за страх который возникал в груди.

— Ты слишком нетерпелив, — глумливо сообщил Валентин. — Я хотел сразу сказать, что искать ее бесполезно, но ты не дал. Тебе стоит быть сдержаннее в своих эмоциях и чувствах.

— Пошел, на хуй! — перебил его, чувствуя, как взрываюсь.

Он не посмеет зайти настолько далеко, больше храбрится и блефует, потому что если не блефует…

— Не играй, Даневич, не со мной тебе шутки шутить — сказал раздраженно. — Или ты сейчас скажешь где твоя жёнушка, или сдохнешь. Решай.

Подтверждая свои слова, я приставил к подбородку Валика, дуло. Краем глаза заметил, как Семен потемнел лицом, но ничего не сказал. Продолжал стоять недвижимо, словно статуя.

— Еще минута и твои мозги придётся соскребать с пола.

Разум заволокла пелена ядовитой ненависти и белого неконтролируемого бешенства.

— Стреляй. Тогда ты никогда не узнаешь, где Тамара. Не узнаешь, почему любя тебя, она согласилась выйти за меня.

Я понимал, он мог блефовать, вполне себе мог и этот спектакль рассчитанный на мои чувства. Но блядь, его спектакль произвёл впечатление. Он стоял, не закрыл глаза, смотрел прямо в мои зрачки. Где-то в душе промелькнула тень уважения к нему. Если он и боялся, то виду не подал. Кажется, Даневич был готов к тому, что я выстрелю. Но не давал страху победить. Сдаются только слабые, сильные умеют держать удар, выпрямляться и идти дальше по жизни со здоровой злостью. И за это нельзя было не уважать.

— Ты сейчас заберёшь ствол, отпустишь меня, и мы поговорим по душам.

— А с чего ты решил, что у тебя есть выбор?

— Выбор есть всегда.

Я вышел в темноту. Вдохнул влажный воздух, набирая его полную грудь. Я не мог надышаться, не мог остановить головокружение. Я устал, я безумно от всего этого устал.

Валентин оказался намного более хитрее и расчетливее, чем я предполагал. Мы словно два игрока на одном бескрайнем поле, я просчитывал атаку на два- три хода вперед. Он просчитывал партию. Я злился, я бесился, но теперь это было бесполезно. Даневич говорил и говорил. Слова падали в воздух, врезаясь в барабанные перепонки гулкими ударами.

— Это должно закончиться, Седой. Ты и сам понимаешь…

После его монолога, Семен меня не удерживал. Наверное, знал — это бесполезно. Только оружие отобрал. Но оно и не понадобилось. Мы сцепились, словно звери, катались по полу опрокидывая мебель, разрушая все на своем пути. В пылу борьбы я слышал звон разбивающегося стекла, когда мы врезались в кофейный столик, опрокидывая на хрен вместе со всем содержимым. Чувствовал, как стекло впивается в кожу, как чужие удары таранят живот, ощущал металлический вкус на губах. Это был поединок двоих обезумевших, доведенных до крайности зверей. Но, к моему сожалению, Даневич быстро начал проигрывать. А я продолжал раз за разом наносить удары по его слабеющему телу. Я бы и не остановился. Не сразу понял, что Семен орёт, трясёт за плечи…

…. Ты его убьешь. Седой, очнись.

Я, наверное, даже не удивился, когда, перестав трясти словно грушу, Семен толкнул меня на диван. Напарник наклонился к лежащему телу, проверяя пульс.

— Он жив, хоть ты и избил его до полусмерти. Сломана носовая перегородка, челюсть, убежден ты успел выбить ему пару зубов.

— Сергей…

— Да, — сипло отозвался.

— Уверен, он уже никогда не станет таким красавчиком как раньше.

Я понял, что хохочу. Мне было охуенно смешно. БЛЯДЬ, мне было СМЕШНО. Меня распирало от хохота, от осознания, какой я жалкий сейчас. Распирало от осознания каким я был жалким все это время. Всё это безумие… Моя жизнь, спасенная любовью хрупкой девушки. Самопожертвование девочки, которая ничего не видела хорошего от меня, и от этого куска дерьма, который сейчас валялся в луже собственной крови.

Она отдала два года своей жизни, а что сделал я. ЧТО? СДЕЛАЛ? Я?

Да будь я на месте Семена, нахуй ушел от такого главаря. Человек должен руководствоваться самим собой, разумом, а здесь…Здесь…Я был черной дырой, потоком чистой ярости, лавиной злости. Безумие, чистейшей воды. Я ткнулся мордой в окровавленные ладони, оценивая собственное состояние. Мелкая дрожь мышц, свидетельствовала что наступает отходняк. Я чувствовал себя пьяным, будучи абсолютно трезвым. Сидел беспомощен, дезориентирован случившемся.

Я почти погиб той зимой.

Я почти пропал из-за тебя.

Ты заплатила болью за боль.

Но цена оказалась слишком высокой для нас обоих.

Я почти погиб…

Отказали тормоза и я несусь по окрестному склону.

С широко открытыми глазами, мои руки связаны за спиною.

Колени в осколках, вместо икон — рамы выбитых взрывной волной окон.

Моя реальность РАЗБИВАЛАСЬ, рушилась. Я отторгал сам себя, не желая принимать действительности.

Он рассказал мне все. Про видео с подвала, про бумаги, звонок отцу. Пока я таил злобу, ревность, она спасала мою задницу. Валик не забыл рассказать о продемонстрированном репортаже. Как Тома увидела меня, в сопровождении крутой фотомодели, имени которой, я даже сейчас не могу вспомнить. Я так мечтал, что бы она узнала, чего я добился. И вот, мечта стала реальностью, еще задолго до того, как я планировал.

— Да, Сергей. Она не простит тебя. Девочка ненавидит нас обоих одинаково.

Валентин говорил четко, тихо. Но каждое слово било точно в цель, достигало самых забытых уголков сердца. Я повесил на них железные замки, дал себе слово забыть. А теперь оказалось, был жестоко обманут. Кромсая собственное сердце, каждый день убивал в себе любовь, единственное светлое чувство, которое стоило хранить и беречь.

Я достал смятую пачку. Дрожащими пальцами выудил сигарету и поджег. Первая затяжка сожгла ее на треть.

Однажды я не сумел поверить. Не сумел дать любимому человеку шанс на оправдание, на пару минут разговора. Из-за гордости не понимая, что это не шутка. Нельзя игнорировать такое чувство. Это не игра, нельзя играть с любовью, нельзя в нее играть.

Понимал, что вот теперь меня накрывает так, что не хочется жить. Захотелось выть и жрать землю, потому что я не сумел понять, не сумел ее защитить. Свою любовь защитить. Я ее ОТДАЛ. Добровольно. Моя любовь оказалась матерным словом, написанным на заборе, а ее любовь чистым даром, вырезанной кровью души.

Без любимого человека не хочется жить, а я жил. Я спал, ел, дышал, трахался.

А теперь кислород становится синонимом имени любимой.

Я готов сдохнуть в понимании что это не конец, что хеппи энд должен быть. Иначе… Иначе я не спасусь от раздирающей изнутри боли.

Окурок тупой болью обжег пальцы. Я проиграл, даже не зная условий игры.

Последнее, что поведал Даневич. Он оформил, все офшорные счета на жену.