Часть 18

Он рассматривал меня, словно раздевая взглядом.

— Сережа… Мне нужно…

— Я все понял. Не буду.

Он поднялся и вышел из комнаты, и хоть я не видела выражения мужского лица. Но была уверенна он улыбался.

Страсть сама по себе счастье, и заглушать ее в себе,

бороться с ней- что может быть глупее?

Кто-то однажды сказал, что истинную сущность человека видит только тот, кто любит. Потому что любящий способен принять человека таким, каким он является на самом деле. Принять его пороки и достоинства. Только если это настоящая любовь, а не влюбленность или самообман.

Любила я Седого сейчас? Безусловно любила. Любила и в течении всех своих лет вынужденного брака. А первые пара месяцев рядом с Даневичем были сущей пыткой, адом.

Словно мое сердце заперли под золотую решетку принуждения. Я была куклой без души. Душу, свои чувства я оставила в той квартире, где мы счастливо жили с Седым. Но даже в самые плохие дни во мне жил протест, жила вера в то что можно все исправить, починить, склеить. Через год протест почти пропал, но вера оставалась. Вера не только в возвращение Седого. Вера в счастье. В свое личностное счастье.

Когда Даневич мне показал ту запись на ноутбуке, я не была удивлена. Да, было больно, и нестерпимо сильно страдала душа. Но удивления не было. Подсознательно я все понимала, и два года проведя с нелюбимым человеком, столько ночей, засыпая прижатая к его телу, я знала, что Сергей живет своей жизнью. В которой уже нет и не будет места для меня. Для нас.

А вот теперь сидя напротив него, попивая сладкий кофе меня не покидала одна мысль. Почему если он все знал, он не пришел за мной раньше? Вытащив тогда, когда во мне еще жила вера и надежда. Уверенна у нас с ним могло что-то получится. А сейчас нет ни веры, ни надежды.

Любовь без веры и надежды уже не любовь.

— Тебе нравится твоя работа? Мне кажется ты достойна большего.

Сергей выглядел счастливым, довольным так уж точно.

— Робота, как работа. По существу, ничего другого я не умею. К сожалению.

— Можно пойти учится.

— Что бы учиться нужны финансы. Хотя бы деньги на еду и жилье.

— Если разрешишь, могу помочь.

Я обвела пальцем контур чашки, избегая взгляда в упор.

— Не нужно помогать. Спасибо.

— Ты не чужая мне. Я никогда не понимал эту твою гордость. Отказываться глупо. Работать, как каторжная, за те копейки, которые тебе платят.

— Возможно глупо. По-твоему, а, по-моему, это правильно. Быть независимой. Быть свободной в конце концов.

— Почему ты так ее хочешь, эту свободу. Большинство женщин думают иначе.

Я посмотрела на него…

— Потому что, я никогда в своей жизни не была свободной. Но я не хочу обсуждать эту тему.

— Том. Поговори со мной, объясни. Теперь я пытаюсь лучше тебя узнать. Осознаю, что на самом деле не понимал никогда. Твоих чувств, твоих поступков. Что для тебя означает быть независимой?

Как же все сложно, вот он сидит и не понимает. Точнее понимает, но всё понимает по-своему.

— Знаешь Сережа, почти всю мою сознательную жизнь, люди, которые были близкими, не давали права выбора. Право на себя как личность. Ты, Валик, — в этот раз я не стала избегать упоминания своего мужа, — и даже мама.

Воспоминание о маме сдавило горло неприятным спазмом.

— Вам всем кажется, что вы любите меня, печетесь, заботитесь. Но каждый из вас преследует собственные интересы. Матери нужна богатая, успешная дочь, которая будет содержать ее. Даневичу нужна была покладистая, молодая жена, достаточно здоровая, чтобы выносить ему ребенка.

Я замолкла на секунду и посмотрела в окно. Ветер швырял листья, оголяя деревья. Обнажая их черноту.

— А тебе необходим секс со мной, владение моим телом. Поэтому ты никогда и замуж меня не звал. Потому то, всегда было ощущение, что я гожусь для спальни, для твоего личного пользования. Но на роль партнера, роль твоей жены, дочь нищей алкоголички не подходит. Знаешь кем я была все это время? По сути игрушкой, которой ты никак не мог насладится или наиграться. Ты всегда повторял «Ты нужна мне. Я хочу быть» Но никогда не говорил слова «Мы»

После того как ты смог освободится, ты не боролся за меня. Но почему то, я уверенна если на моем месте оказалась твоя законная жена, ты бы попытался с ней хотя бы поговорить. Дать ей шанс сказать, хоть слово в свою защиту. Но мне ты шанса не дал, собственноручно обрекая меня на годы жизни взаперти и нелюбви. Хотя клялся, что любишь больше жизни.

Понимала, что делаю больно. Но должна объяснить ему, сказать правду. Он заслуживает объяснений.

— Знаешь Сережа у меня душа выгорела… Я думала только в книгах так пишут. Но нет, она выгорела, словно эти красные листья за окном. Знаешь, как сильно тебя любила? Ты был целым миром. Но теперь я не хочу такого мира. Я хочу построить свой собственный. Из маленьких кирпичиков чувств, не связанных с тобой. Просто не позволю, что бы ты, твоя страсть разрушила меня снова.

— Извини, но я не могла это держать в себе. Ты хотел понять…

Сергей сидел с таким оттаянным выражением лица, что мое сердце сдавило чувство вины. Оказывается, он может быть слабым, и непроницаемая маска способна дать трещину. Я видела, что ему плохо, и наверняка он понимает, что даже сейчас, рядом со мной, он по — прежнему один. Рядом, но так бесконечно далеко, словно нас разделяли не несколько сантиметров, а бесчисленные километры расстояния.

— Сережа я не виню тебя. Может, это судьба такая. Мы встретились детьми, неразумными подростками и причинили друг другу много боли. А сейчас все исправить, починить уже невозможно.

И я не знаю, какие терзания и чувства разрывали его на части, заставляя его молчать, в понимании, что он проиграл. Но внезапно Седой решительно взглянул мне в лицо, проговаривая:

— Знаешь, как погибла моя мать?

— Сережа…

— Отец выкинул ее с балкона, тем самым подстроил ее самоубийство. Я видео его расправу над ней.

— Господи… что…ты…твой отец?

Казалось у меня земля уходит из-под ног.

— Убил за то, что она изменила ему. Полюбила другого. А по понятиям, измена должна караться… Мне было 9 лет. Когда он объявил, что она шлюха, а шлюхи погибают как суки подзаборные. Ее даже не похоронили. Ты знала, что самоубийц запрещено хоронить на кладбищах? Я даже не знаю где ее могила. Он не оставил ни одного ее фото.

Он замолчал, а я почувствовала тошнотворный жуткий спазм, скорчивший судорогой внутренности.

— Ты никогда не думала, о том, что я попросту не знаю, что такое любовь. Я ее не видел. Я не помню, что бы меня любили. Наверное, мама меня любила, но я этого не помню. Я знал только одно чувство по силе сравнимое с любовью. Ненависть. Ненависть к отцу, к богу, к миру, который настолько жесток, что оставляет маленького мальчика на попечение убийцы его матери. Потом он мне скажет, что был в ярости, был пьян. Но по факту, после всего он старался вырастить из меня зверя, волчару, который способен только на насилие и злобу. И эти семена упали на благодатную почву, я вырос таким как он и хотел.

— Серёжа мне так жаль…

— Не нужно Тома. Никогда никому это не говорил, боялся даже воспоминаний, снов, связанных с ней. Не то что описать свою муку, свою боль словами. Я не способен открыться… Был не способен.

— И вот давным — давно я встретил тебя. Девочку, любившую рисовать. Жительницу другого мира. И такую же светлую и разноцветную как и ее рисунки. Девочку, которая не злилась, не сквернословила, не бегала на перекуры. Которая очень скромно, но красиво улыбалась. Знаешь, ты в школе была очень тихой. И мне приходилось искать тебя. Подкарауливать, охотиться. Теперь мне кажется я всю жизнь охочусь за тобой. Потом, да и сейчас я не встретил человека, который бы мне дарил свет. Только ты и мама.

Он закрыл глаза, его лоб перерезала морщина скорби.

— Я любил тебя так как умел. А не нашел тебя после подвала, потому что боялся, что поступлю так же, как и отец. Боялся за тебя. Понимаешь? Потому что я знаю зверя, который живет у меня внутри. Я кормил его долгие годы. Он был мне необходим, иначе я бы не выжил в этом мире.

Я подошла к нему, он сидел, не реагируя на мои движения. Казалось он не видит и не слышит всего того, что происходит внешне, сосредоточенный на собственных чувствах.

— Прости меня Тома. Если сможешь прости. Ты можешь придумать, что-нибудь, придумай же. Спаси, спаси нас, малыш. Мы же были с тобой. Мы же БЫЛИ. Неужели нас с тобой, невозможно спасти?

Я обнимаю его и понимаю, что сильное мужское тело дрожит. Словно от холода, хотя в комнате тепло даже несмотря на открытый балкон.

Я прижимаю его лицо к своей груди. Проводя рукой по жестким волосам, по плечу, по спине.

— Тома…

Седой освобождается из моих объятий и встаёт на колени. Садится передо мной на колени, и пытается взять за руку, чтобы коснуться её лбом. Я в ужасе пытаюсь отпрянуть, оттолкнуть, но он не дает мне этого сделать, обвивает мои ноги и прижимается к ним.

— Сережа встань, я тебя умоляю. Я умоляю тебя…

— Люблю тебя больше жизни. Научи меня любить. Научи меня быть нормальным. Тома помоги мне, без тебя я не справлюсь.

Я чувствую, как слезы застилают мои глаза. Сережа поднимает глаза, и я вижу в них море чувств, море, отливающее серебром после грозы. Он настолько кажется беззащитным, ранимым сейчас что я не могу сдержать слез и усаживаясь рядом с ним, прямо на пол. Начинаю рыдать и теперь он прижимает меня в себя, гладит, успокаивает. Пока мои слезы пропитывают его футболку.

— Только не плачь малыш, не плачь. Ты не должна плакать из-за меня. Я не стою ни одной твоей слезинки.

Светом твоим завороженный,

Переболев этой весной,

Я у любви буду прощённый,

Ты у любви будешь святой.

Чёрным по белому оттепель пишет

Новой драмы сюжет,

В первой главе директивою свыше

Тень выходит на свет.

Он говорит, уговаривает укачивает. А я понимаю, что мой мир начинает рушиться. Всё что я думала, всё чем я себя тщательно убеждала начинает разрушаться в одну секунду. Ну так же не бывает да? Так не бывает?

Я освобождаюсь. Поднимаю руку наверх, провожу, трепетным касанием вдоль чужого виска. Глажу ласково и наклоняюсь, губами, накрывая распахнувшийся от удивления рот. Седой пытается что — то сказать, но сдается напору моего языка.

Хватит Сережа разговаривать. Хватит. Иди ко мне.