Часть 21

И она не испугалась. В ее глазах не было страха, ненависти, презрения. В них застыла боль и какая-то грустная тоска. И от этого стало еще горше. Я не мог подобрать слов, они пропали все разом. Я не знал, как ей объяснить собственные ошибки, предательство, глупость. Какими словами пояснить мое отсутствие на протяжении более двух лет. И даст ей хоть что-либо мое гребанное объяснение. Мы выпили, я наделся, что алкоголь по-прежнему действует на нее успокаивающе.

— Потанцуй со мной Тома. Соглашайся, ты не представляешь, как давно я не танцевал. Кажется, уже сто лет.

После небольшого колебания она все же протянула руку.

И когда я почувствовал прохладу ее кожи, запах волос — свежий, восхитительный, сочный, сознание мое взорвалось. Я не мог сдержаться от желания распустить их, почувствовать под своими ладонями, врезавшуюся в память, мягкость и шелковистость. Вынимал заколки одна за другой, с неудовольствием отмечая, что длина ее прядей стала меньше, чем я помнил. Одним словом, вел себя, как сумасшедший.

Прижимал ее к себе в танце, одновременно боясь напугать своим напором и в то же время не мог не прикасаться. Находясь так близко, держать себя в руках невозможно. Искренне боялся, что девочка меня оттолкнёт. Отодвинется, уберет мою руку. Но она не оттолкнула, словно чувствовала эту мою необходимость прикосновений, упоения ее запахом. Не мешала, прижимать собственное тело, не мешала склонять голову к моей груди. Тихо переводила текст песни, которую исполнял музыкант. И от ее голоса в горле сидел противный комок.

А потом нам пришлось говорить. Я не упрекал, я спрашивал, но она взорвалась справедливым упреком.

— Ты бы простил?

Ответа на этот простой вопрос не было. Я не знал простил бы или нет, поверил бы ее правде, или скатился в бездну ярости и гнева. Первое время, движимый местью к своим целям, точно не смог бы принять ее правду. А сейчас вина захлестнула меня с головой. Пожирала изнутри. Но я понимал, отпустить, прекратить все не смогу. Я не знал, как и какими методами, но эта женщина принадлежит мне, должна принадлежать.

— Я тебя люблю. И ты будешь моей, теперь, когда я все знаю, понимаю, что виноват. Но что слова. Каждое мое слово будет для тебя пылью, а я не собираюсь пылью разбрасываться. Ты же меня знаешь, я здесь для другого.

Она воспротивилась, вырвала свою руку, и я понял, что не согласится. Она не хочет быть рядом. Я ее понимал. Ее чувства. Ее боль. Она хотела быть свободной и не принадлежать никому. Но оставить, не смог. Я знал наверняка — никогда не смогу ее отпустить. Поэтому спокойно ответил.

— Не хочу, чтобы заканчивалось… отпускать не хочу. Сама решишь, поймешь, что любишь. Я терпеливый, подожду, когда дозреешь. Бесполезно сейчас говорить.

В ее взгляде была буря чувств. И в тоже время какая-то пустота. И вот эта пустота меня по-настоящему пугала. Равнодушие всегда будило зверя. Пусть будет что угодно — ненависть, неприятие, отвращение, злость. Но только не безразличие, отчуждение.

— Сережа ты же понимаешь, этого никогда не будет. По своей воле я не соглашусь быть рядом. Прости меня, но вскоре ты сам поймешь разумность этого шага.

Нет, конечно Тома я не пойму, и понимать не хочу. Молча отвечал ей. А сам чувствовал, как холодное пламя ярости охватывает изнутри из-за собственного бессилия. Нужно было успокоится, только ни черта не выходило взять себя в руки.

Воспаленный мозг все же выдал решение. Я предложил ей дружбу, ни на одно мгновение, не веря в это. Возможность приятельских отношений между нами равна нулю. С моей стороны очевидно. Но это было то, чем можно было удержать ее без давления, принуждения с моей стороны. Я не хотел возврата в прошлое. Не хотел заставлять любить, я хотел, чтобы она нашла это чувство в себе, я был уверен где-то еще оно живет. Не собирался даже предполагать, что она разлюбила, не верил в такую возможность, и, если это было правдой, ее нелюбовь, я принять такую правду был не готов.

И она согласилась, посмотрела на меня своими огромными глазами и дала надежду.

А после уже в моей квартире, я сидел и смотрел на нее спящую. И внутри плакал. Прикасался к ее волосам, проводил пальцем в миллиметре от ее лица, боясь прикоснуться по-настоящему, боясь разбудить, и сам боялся заснуть, боялся, что, когда проснусь ее уже не будет. И ее золотистые волосы на подушке окажутся очередным сном.

Я выпил кофе, договорился о доставке цветов. Прижался лбом к стеклу, наблюдая как сумерки окрашивает красные отблески рассвета.

Я должен был ее вернуть, вернуть ее чувства.

ты — сплав всего, что я любил,

тебе молились в древнем риме.

пиши мне письма из своей страны,

я буду ждать их, будучи в могиле.

орфей.

Небо, стихия — бездонная… безбрежная… бескрайняя… Мы окунулись в его пространство как будто ныряя в небосвод. Я посмотрела в окно и увидела становящимися крошечными дома, а после реку, острова леса, которые были словно нарисованы на карте.

Что обычно испытывает человек, здесь наверху над облаками? Я испытывала страх, волнение, упоение…и безграничное счастье. Раньше я уже летала, но те ощущения можно сравнивать с полетом внутри дома. Из которого в маленьком окошке, земля представляется нереальной. Словно картинка из телепередачи.

Но в этом воздушном судне, я чувствовала каждое движение воздуха, пока мы поднимались все выше и выше. Вглядывалась в обволакивающую густую пену облаков, пока не взлетели выше них, и нырнули в бескрайнюю синеву, ослепленную ярким солнцем.

Это было непередаваемое ощущение. Красоты, мощи, бескрайности нашего мира. Еще на взлете Сергей протянул мне наушники, они не только защищали от шума, еще в них играл сборник классической музыки, которая подчеркивала чистое визуальное наслаждение. Когда зазвучала «Le vent, le cri»— Энио Мориконе, мой взгляд оторвался от неба и направился на Сергея, словно почувствовав это, он обернулся. Выражение глаз, моих мечтательных, его пронизующих, говорили о многом. Они переплелись, наши взгляды, наши души. Здесь в воздухе, высоко над землей.

Это был наш невидимый танец, полет, прикосновение, наслаждение, томление одними глазами.

Он словно шептал мне «Смотри перед тобой весь мир. Я дарю этот мир тебе. Это небо, солнце, облака. Я дарю…»

И под взглядом светлых глаз, во мне расцветала нежность, любовь. Я не знала, как сложатся наши отношения в будущем, и не хотела дать внутренним размышлениям взять верх над этим мгновением.

Мгновением любви. Трепетной, безотчетной, особенной любви к человеку которого казалась сама судьба навсегда поселила в моем мире. Знала, что навеки отложу эти мгновения, проведенные в небе, в копилку собственных воспоминаний. То, что сейчас происходило это больше чем отношения двух близких людей, это больше чем страсть, больше чем притяжение. Сейчас внутри нас воскресало ощущение неземного чувства, той чистейшей эмоции, которая делает жизнь полной смысла и счастья. Небо, облака, Сергей, я, любовь и музыка Мориконе.

Я отвернулась и от бушующего потока внутри на глаза набежала влага. Я пыталась бежать от чувств, от любви, но оказалось бежать мне некуда.

Седой, не стал больше смотреть на меня. Словно даря мне эту паузу, давал успокоится. Взять себя в руки. Он сидел рядом с пилотом и, казалось, получает удовольствие не столько от полета, а от самой ситуации. От моего присутствия, наших раскрывшихся чувств. Хотя выглядит абсолютно спокойным, уверенным и даже сосредоточенным. Наш полет длился всего лишь два часа, а казалось целую жизнь.

Когда мы приземлились уже начали сгущаться сумерки.