Глава 4. В доме Вестерхольтов

Мы идём по склону - не торопясь, не и не слишком медленно. Камешки сыплются под ногами, ветер цепляется за плащ. Перед нами вырастает знакомый фасад, один из старых флигелей поместья. Тот, что пустует почти весь год. Там нас и разместили.

Эймар идёт молча, но это не молчание равнодушного. В нём - настороженность, ленивое внимание хищника. Словно он наблюдает, считает шаги, и слушает, как я дышу.

- Ты тиха, - бросает он вдруг. - Это на тебя не похоже.

- Устала, - отвечаю быстро.

- Понимаю. Свадьбы, похищения, переезды, - он усмехается.

Я хмурюсь, но всё же улыбаюсь краешком губ. Пусть думает, что я раздражена. Пусть шутит. Шутки лучше, чем вопросы.

- У тебя был странный взгляд утром, - говорит он спустя несколько шагов. - Словно боишься, что кто-то задаст вопрос, на который нет хорошего ответа.

Я улыбаюсь – ровно, без искры.

- Я просто не люблю вопросы. Ты ведь знаешь.

- Знаю, - он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. - Но ещё лучше я знаю - ты не терпишь, когда кто-то близко к правде.

Я не отвечаю.

Мы подходим к двери. Он открывает её первым, пропускает меня внутрь.

- Спокойной ночи, Присцилла, - говорит он мягко, почти тепло. - Спи крепко. Кто знает, вдруг завтра будет день откровений.

И исчезает за дверью своей комнаты, прежде чем я успеваю придумать, что на это ответить.

Следующий день выдаётся тяжёлым - не пасмурным, не ярким, просто… глухим. Воздух плотный, напряжённый, как перед грозой. Всё замерло, даже птицы не поют.

Мы стоим у родового склепа. Я - чуть в стороне, в глубине теней. В толпе, но не с ними.

Лишняя. Чужая. Мне не место здесь, и я знала это. Я и не хотела идти.

- Будь там, - сказал Эймар. - Я не прошу. Я настаиваю.

Его слова, как и он сам - властные, не терпящие возражений. И я пришла… Глупо.

Перед склепом стоит Валерика. Прямая, хрупкая, будто высеченная из тонкого льда. Ни слёз, ни боли - ни одного признака слабости. Только чёрное платье и взгляд в точку, куда опускается гроб.

Рядом с ней - Эймар.

Не мой… Никогда не был моим. Когда-то он держал меня за руку, клялся, обещал, целовал так, что казалось - всё настоящее. Потом исчез, оставил меня одну, беременную. Со страхом в сердце и без права на вопросы.

Теперь - стоит рядом с другой. Муж, опора. Как бы он к ней не относился. Я смотрю на него украдкой. Он не ищет мой взгляд.

Жрец говорит тихо, люди склоняют головы. Кто-то шепчет молитвы. Валерика всё ещё не двигается. Я стою, как тень. Присутствую, но стараюсь не существовать.

Когда всё заканчивается, я разворачиваюсь - быстро, бесшумно. Хочу уйти, раствориться, пока ещё можно. Но слышу шаг, а потом - и голос:

- Присцилла.

Оборачиваюсь. Эймар смотрит на меня. Выражение лица - спокойное, почти нейтральное.

- Ты пришла, - говорит он тихо.

- Ты настоял, - отзываюсь. - Я не хотела.

- Я знаю.

Он говорит это без обвинения. И от этого - только хуже.

Немая пауза. Я чувствую, как напрягается воздух между нами. Он смотрит на Валерику - на её безукоризненную спину, ровную осанку. Потом - снова на меня.

- Иногда мы храним верность не тем, кому должны. Или слишком поздно понимаем, кто был рядом на самом деле.

Я делаю шаг назад.

- Не здесь, Эймар. Не сегодня.

- Почему? Ты ведь всё равно слушаешь.

Он произносит это без нажима, почти мягко - и именно это сбивает с толку. Его взгляд не пристальный, но внимательный.

- Маленькая девочка в саду, - добавляет он вдруг. - С чёрными волосами. Удивительно… она чем-то напомнила мне тебя.

Он уходит, не дожидаясь ответа. Оставляя меня с разорванным сердцем и стучащей мыслью:

Он всё ближе.

Следующий день начался, как сказка. Слишком светлый, слишком тёплый - будто сам мир хотел, чтобы я забыла о сомнениях. Мы завтракали на веранде пансиона, среди благоухающих кустов жасмина. Я заметила, что моих компаньонок нет поблизости. Никто не смотрел осуждающе, не следил, как я держу чашку, как смеюсь.

Эймар был рядом - и весь день словно принадлежал только нам.

Он предложил прогуляться, и я не отказала. Мы долго шли по лесной тропе, и он шутил, рассказывал о горах, о зверях, о детстве, как будто знал, что мне нужно забыться. Мне казалось, я смеюсь по-настоящему - впервые за долгое время.

Потом он показал мне озеро. Тихое, укрытое скалами, с водой цвета стекла. Никого, кроме нас.

- Освежиться не хочешь? - спросил он с лукавым прищуром.

Я едва успела возразить, как он сбросил рубашку и шагнул в воду.

Он был… неотразим. Сильный, высокий, с плечами, словно выточенными из камня. Вода стекала по его коже, как ртуть, подчеркивая мускулы. Его глаза - золотистые, как у хищника, вспыхивали, когда он смотрел на меня.

Я чувствовала, как краснею, как внутри всё сжимается, но вошла в воду.

Мы смеялись, плескались, он поднимал меня на руки, и в эти моменты я не думала. Я была только телом, только ощущениями. Его взгляд не отпускал меня, даже когда я отворачивалась. И я хотела, чтобы не отпускал.

После был поздний обед. Мы ели под навесом пансиона, среди шелеста скатертей и аромата пряных блюд. Он заказывал для меня лучшие угощения. Смотрел, как я пробую.

- Ты словно создана для лета, - сказал он тогда. - И я хочу, чтобы каждое твоё лето было моим.

Я не знала, что сказать. Лишь улыбнулась,но внутри уже всё горело.

К вечеру я поняла, что компаньонок нет весь день. Ни одной. Ни взгляда, ни замечания.Я была одна.Одна - с Эймаром.Во власти его прикосновений, его слов, его обаяния, которое с каждым часом всё труднее было игнорировать.

А когда настал вечер - я уже знала. Если он постучит…Я открою.

И когда он пришёл - красивый, уверенный, опасный… я уже не думала о том, что было бы правильно. Я хотела только одного - быть рядом. Быть в его руках. Хотеть его, и быть желанной.

Он целовал меня жадно, будто не мог надышаться. Срывал с меня платье, словно каждый слой ткани был для него преградой. Я растворялась - в нём, в себе новой. Это была не ночь - это был огонь.

И я сгорела в нём без остатка.

Отсчёт ко дню, когда Эймар меня бросит, начался.

Я стою у окна в своей комнате, вцепившись пальцами в подоконник. Воздух неподвижен, будто и он затаил дыхание. Сад залит мягким вечерним светом. Всё слишком спокойно.

Но внутри меня - не так. Внутри всё гудит.

Дэйдра. Она была где-то рядом. Вышла, может быть, за яблоком. Или с Тори пошли кормить кур. Или просто оказалась не там, где должна. А я не заметила, не почувствовала! Хотя должна была, ведь я её мать!

И всё же… он заметил. Эймар. Почему он, а не я? Почему я, мать, не почувствовала, как близко к грани мы подошли?

Начинаю шагать по комнате взад-вперёд. Платье путается в ногах, в груди ком. В голове - всё громче: он может догадаться.

Он не должен. Я не могу этого допустить!

Дэйдра не знает, кто он. Она ничего не подозревает. Я берегла её, прятала. Не рассказывала сказок про Драконорождённого отца, исчезнувшего до её рождения. Потому что он бросил нас. Потому что она лишь моя!

Я обхватываю себя руками, закрываю глаза. Всё ещё можно остановить. Всё ещё можно сохранить равновесие.

Но он уже посмотрел. А если он снова её увидит?..

В поместье беспокойно. Слуги ходят на цыпочках, перешёптываются в углах, опускают головы при встрече с кем-то из семьи. Воздух натянутый, будто в доме зреет гроза, но молнии пока не ударили.

Смерть матери Валерики всех потрясла, но её саму - сломала. Я вижу, как она бродит по коридорам в полураспущенном платье, с потухшим взглядом, который всё чаще становится… пустым. Она то молчит, то вдруг говорит сама с собой. Порой - со стенами. Я слышала, как она смеялась в саду одна. Смех был короткий, надтреснутый. Мне стало не по себе.

Стараюсь держаться в стороне. Я здесь всё ещё почти гостья, почти никто. Лишняя в чужом доме, где все притворяются, что траур сблизил их, а не разобщил. Поэтому я избегаю лишнего общения, стараюсь не попадаться на глаза…

Но сегодня - не вышло. Я шла через галерею, когда столкнулась с ним.

Валор Вестерхольт.

Глава дома и отец Эймара. Мужчина, от одного взгляда которого по коже пробегает холод. Его манеры безупречны, речь вежлива, осанка идеальна - и всё это делает его только страшнее.

- Присцилла, - произносит он, будто пробует моё имя на вкус. - Рад, что ты с нами в такое нелёгкое время.

Я киваю, не глядя ему в глаза.

- Мои соболезнования вашей семье. Смерть леди Эрвисы... Это тяжело.

- Валерика переживает по-своему, - отзывается он холодно. - Её мать была… сложной женщиной. Но это не повод теряться духом, не так ли?

Он делает шаг ближе, слишком! Я чувствую, как внутри напрягается каждая мышца. Он долго смотрит на меня.

- А ты, Присцилла… Кажется, с годами только расцвела. Ты умеешь оставаться на ногах, когда другие падают. Это качество редкое, и притягательное.

Я замираю.

Его слова как шелк, но под ним сталь. Он снова делает это, снова говорит так! Я помню ту давнюю сцену, когда он попытался остаться со мной наедине. Когда служанка ушла - не сама, как оказалось. Он заплатил ей.

Хотел… попробовать меня на вкус. Тогда я убежала. А теперь он снова рядом, снова улыбается, словно ничего не было.

- Прошу меня извинить, - говорю я и отступаю на шаг. Голос - ровный, но внутри всё дрожит. - Мне нужно…

- Конечно, - прерывает он, наклоняя голову. - Но я уверен, мы ещё увидимся. Ты ведь останешься надолго?

Я не отвечаю. Просто ухожу поспешно, но не бегом - не дам ему этого.

За спиной гулкий пустой коридор. Он не идёт следом. Но я чувствую, как его взгляд всё ещё лежит на спине. И понимаю: он не забыл. И не отпустил.

Поздний вечер. В доме слишком тихо. Будто все притихли, боясь разбудить что-то, что ползёт по тёмным углам. Я иду по коридору, не торопясь. Не хочу сталкиваться ни с Эймаром, ни с его отцом. Голова тяжёлая, мысли спутаны.

И вдруг я слышу голос.

- Кровь помнит. Даже если ты - нет.

Я замираю. Шаги - дальше, у окна. Кто-то стоит в лунном свете, полуобернувшись. Светлая фигура с распущенными волосами, без плаща и обуви. С голыми руками.

Валерика.

Она качается вперёд-назад, будто под ритм, которого я не слышу. Руки сжаты в кулаки, ногти впиваются в кожу. Лицо не похоже на себя. Бледное, высохшее. Глаза… будто не её. Будто в ней кто-то другой.

Я не двигаюсь. Надеюсь, она меня не заметит. Но она уже повернулась. Смотрит прямо на меня.

- Ты знаешь, что не должна быть здесь.

- Валерика… - выдыхаю я. - Всё в порядке? Тебе нужно…

- Она была из крови, что течёт вспять, - перебивает она. - Ведьмы не умирают, Присцилла. Они просто переходят в дочерей. Или… в тех, кто слишком долго на них смотрит.

Мурашки пробегают по коже. Я чувствую, как страх поднимается из живота к горлу.

- Мне стоит позвать Эймара, - говорю я тихо. - Или кого-то из…

- Ты бы отдала своего ребёнка, чтобы спастись? - она вдруг шепчет, но я слышу каждое слово. - Ты бы соврала ради неё?

Сердце сбивается с ритма.

- Валерика, что ты несёшь? - мой голос хрипит.

Она смеётся. Низко, надтреснуто. И в этой трещине отголосок чего-то… древнего. Будто её мать всё ещё говорит сквозь неё.

- Я видела девочку. Её глаза.

- Прекрати, - прошу я. - Просто… перестань.

Но она уже уходит, в развевающемся платье, почти скользя, как тень. И шепчет напоследок:

- Ведьмы узнают своих. Даже если те их боятся.

Я остаюсь одна в пустом коридоре. А дом будто слушает и ждёт.

Вечером я только собиралась зажечь лампу, когда в дверь постучали. Не громко, будто тот, кто стоял за ней, не был уверен, стоит ли вообще нарушать тишину.

- Присцилла, - голос Эймара. Хрипловатый, усталый. - Это я.

Я открываю, и замираю.

Он стоит в дверях - мрачный, в расстёгнутом камзоле. А за ним двое детей. Джасинда растрёпанными светлыми волосами… и кровью на губе. Ранка не глубокая, но вид страшный. Она сжимает зубы, будто боится заплакать.

У стоящего рядышком Алена огромные глаза. Взгляд - как у зверька, которого загнали в угол. Он прижимается к ноге Эймара и дрожит.

- Что случилось?.. - я шепчу, хотя и так уже чувствую: случилось что-то ужасное.

- Валерика, - коротко отвечает Эймар. - У неё… был приступ. Она… бросила вазу. Не в Джасинду - просто в ярости. Но попала.

Я смотрю на девочку. Она не плачет. Но в глазах - такой холод, что мне хочется подойти и просто обнять её.

- Ален… - Эймар кивает на сына. - Он не говорит. Боится.

- Эймар…

- Пожалуйста, - перебивает он. - Мне нужно… разобраться. Успокоить её. Убрать… последствия. Ты можешь остаться с ними на ночь?

Я смотрю на детей. Джасинда стоит, как солдат. Ален уже почти вцепился в моё платье. Ему просто нужно знать, что он в безопасности. Что дверь закроется - и никто не крикнет.

- Конечно, - отвечаю. - Конечно. Пусть останутся.

Эймар выдыхает. Облегчение короткое, но настоящее. Он приседает, смотрит Джасинде в глаза.

- Ты останешься здесь с Присциллой. Она будет рядом. Я вернусь утром.

Джасинда кивает. Слишком взрослый кивок. Как у него.

- Спасибо, - тихо говорит он, глядя на меня.

И исчезает за дверью. Я опускаюсь на корточки рядом с детьми.

- Хотите тёплого молока? Или что-то послаще?

Джасинда чуть пожимает плечами. Ален крепче прижимается ко мне. И я понимаю: этой ночью я не сомкну глаз. Но не от страха, а от желания защитить их.

Даже если это не мои дети.

Они сидят на ковре, рядом с камином. Огонь потрескивает, будто успокаивающе шепчет. Джасинда завернулась в плед, но скинула туфли и подтянула колени к груди. Ален прижался ко мне, его ладошка всё ещё лежит на моей - крошечная, горячая.

Я рассказала им сказку. Простую, старую - про лодочника, что переправлял души через озеро, где цветут светящиеся лилии. Джасинда слушала молча, с каменным лицом, но я видела, как уголок рта дрогнул. Ален заснул где-то на середине, уткнувшись носом в моё плечо.

Теперь наступила тишина. Та, что следует за слезами, криками и страхом.

Я сижу на полу, не двигаясь. В голове пустота, а в груди - странное тепло, которое я не понимаю.

Они ведь не мои. Я не мать. Не им точно…. Но сейчас я здесь.

Джасинда вдруг поднимает глаза.

- Она была другой раньше, - говорит она почти шёпотом. - Мама.

Я не перебиваю. Пусть говорит.

- Она пела. Пекла нам хлеб. Садила меня перед зеркалом, и плела из волос звёзды. Знаешь, как заплетаются звёзды?

Я качаю головой.

- Очень туго. До слёз.

И на губах - чуть-чуть, призрачная тень улыбки.

- А потом она начала с этим зеркалом разговаривать, - добавляет девочка. - Я думала, что это шутка. Ален смеялся. Но потом… стало страшно.

Я накрываю её ладонь своей. Она не отдёргивает.

- Это не твоя вина, - тихо говорю я.

- А её?

Я замираю. Не знаю, что ответить. Но, к счастью - или к несчастью - она уже отвернулась, уткнувшись лбом в колени.

Я перекладываю Алена на подушку, укрываю пледом. Он даже не шевелится. Джасинда остаётся сидеть, глаза у неё открыты. Я ложусь рядом, вытянув руку, чтобы она знала: я рядом.

Огонь в камине слабеет. Комната погружается в полумрак. Где-то далеко хлопает дверь - может быть, сквозняк. Может, кто-то из тех, кто не спит по ночам.

Я тоже не сплю. И чувствую: что-то изменилось. Незаметно, но необратимо. Между мной и этими детьми.

Утро приходит не сразу. Оно подкрадывается - серым светом сквозь занавески, лёгким посвистом ветра за окном, пением одной-единственной птицы где-то в саду.

Я просыпаюсь с затёкшей шеей и чувством, будто меня всю ночь били подушками. Джасинда уже не рядом. Она стоит у окна, босиком, в рубашке до колен, и что-то рисует пальцем на запотевшем стекле. Ален ещё спит, поджав ноги. Его пальцы всё ещё сжаты в кулачки.

Я сажусь и потягиваюсь. Тихо, чтобы не потревожить Алена.

- Ты всегда так долго спишь? - спрашивает Джасинда, не оборачиваясь.

- Редко, - отвечаю с усмешкой. - Обычно раньше всех встаю. Но ты меня обогнала.

Она пожимает плечами. Потом, чуть помедлив, говорит:

- Мы можем искупаться?

Я замираю.

Вот он, тот самый момент, когда ты не знаешь, где проходит граница. Где ты - просто женщина, оказавшаяся рядом, а где - уже кто-то больше. Она смотрит на меня с ожиданием, но без давления. И всё же я чувствую, как внутри всё сжимается.

Они не мои. Я здесь не мать. Даже не… никто.

- Я… не знаю, - говорю честно. - Может быть, стоит подождать отца? Или кого-то из служанок?..

- Служанки не умеют плести звёзды, - говорит Джасинда просто.

Ален шевелится, морщится, просыпается. Его глаза сразу ищут сестру, потом - меня. И чуть расслабляются, когда находят нас обеих. Я всё ещё сижу, не зная, что делать. Моя нерешительность, кажется, заполняет комнату до потолка.

И тут стук - твёрдый, короткий. Без лишней нерешительности. Я почти вскакиваю, и открываю дверь.

Он. Эймар.

В мятом камзоле, волосы собраны кое-как, лицо осунувшееся. Щетина тенью легла на челюсть. Он пахнет пеплом, тревогой и усталостью. Но глаза ясные.

Он смотрит на меня - и в этом взгляде нет благодарности. Только холодная и прямолинейная оценка. Будто я - не женщина, оставшаяся с его детьми, а что-то, что он должен взвесить на руке.

- Папа! - кричит Джасинда и бросается к нему. Ален - следом.

Он опускается, обнимает их крепко. Отец. Настоящий. В этом - всё тепло, вся мягкость, которую он умеет прятать от других.

- Я с вами, - говорит он им. - Всё хорошо. Всё хорошо, зайчата.

Он целует их в волосы, тихо шепчет что-то Джасинде. Та кивает, не выпуская его. Ален прижимается, словно хочет стать частью его тела.

Я стою в стороне. И вдруг чувствую себя чужой в этой комнате. В этой утренней тишине. В этой жизни. Он поднимает взгляд, и это уже не отец - это глава рода, солдат, мужчина, который не прощает себе слабости.

- Я не должен был просить тебя, - говорит он резко.

Я моргаю.

- Что?

- Оставить их с тобой. Это была ошибка.

Я вскидываю подбородок.

- Ты головой ударился, Эймар? Сам ведь притащил меня в этот дом! - вспыхиваю я. - Сам! Никто тебя не просил! Сам привёл ко мне детей!

Он молчит. Его плечи на миг замирают, но голос остаётся сдержанным:

- Потому что тогда не было выбора. Потому что рядом не оказалось никого, кому я доверяю больше, чем тебе.

Я хохочу, сухо и устало.

- Как трогательно. Прямо песня о доверии! Боишься, что дети увидят во мне что-то хорошее?

Он хмурится. Щека дёргается.

- Я боюсь, что ты пользуешься этим. Их доверием, мягкостью. Пытаешься задобрить меня через них.

Я в растерянности.

- Что? Задобрить тебя?

- Не строй из себя невинную, - говорит он глухо. - Ты всегда знаешь, на кого как действуешь. Ты умеешь быть нужной и тихой, всегда рядом. Это тоже оружие.

Я смотрю на него, ошарашенная. Я, которая осталась с его детьми, когда он сам отдал их мне, без объяснений. Я, которую он держит здесь, как якорь, не спросив, хочет ли она вообще быть рядом.

- Я не хочу ничего от тебя, Эймар, - говорю медленно. - Ничего. Ни доверия. Ни признания. И уж точно - не твоей благодарности.

Он хмурится, будто мои слова его ранят, хотя это кажется невозможным. Но он отворачивается, не глядя мне в глаза, и голос звучит чуть тише:

- Тем хуже.

Он резко обрывает разговор. Обращается к детям, и голос его тут же становится другим.

- Мама хочет вас видеть, - говорит он детям мягко. - Пойдём.

Джасинда поднимает глаза.

- Она… точно пришла в себя?

Он не врёт. Но отвечает после паузы.

- Насколько может. Скажешь мне, если будет… не так?

Джасинда кивает. Ален не отпускает его руки. Они уходят. Его шаг уверенный, дети шагают почти тенью за ним. Я стою в стороне. Не двигаюсь, и он не прощается. Даже не смотрит в мою сторону.

Когда дверь закрывается, я будто просыпаюсь. Медленно поворачиваюсь, смотрю на комнату. Всё ещё пахнет пеплом, детскими волосами и чем-то невидимым, что остаётся после чужих прикосновений.

И только одно я знаю точно:

Я не хочу его любви. И не прошу её.

Я хочу только уйти!

Они ушли - Эймар, дети, запах пепла, напряжённые взгляды. Остались лишь тени на ковре и подушки, ещё чуть тёплые после ночи. Я присаживаюсь на край кресла и держу в руках чашку, но не пью. Молоко остыло. Я даже не помню, когда налила его.

Всё тело ноет от усталости, но внутри - пустота. Странная, звонкая. Я не здесь, а снова в родительском доме. С Дэйдрой.

С её тёплой щекой на моей груди. С её дыханием, ровным и тихим. С её крошечными пальцами, что сжимают мой мизинец, словно это всё, что ей нужно, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Господи, как же мне её не хватает…

Я не думала, что это будет так… мучительно. Думала, справлюсь. Думала - подожду, потерплю. Ради её безопасности. Но каждую ночь я думаю о ней. Каждое утро просыпаюсь с мыслью: как она? Всё ли в порядке? Не заболела ли? Не плачет ли по мне?

Подхожу к окну. На стекле отпечатки детских пальцев - Джасинда рисовала звёзды. Я касаюсь их, и в горле встаёт ком.

Если он… если Эймар догадается… Если поймёт, что Дэйдра - не просто чужой ребёнок, а его кровь - всё рухнет. Всё.

Но мне плевать на него. На их род, и их дурацкие законы. Я хочу видеть мою дочь. Хоть краем глаза на расстоянии.

Надо подумать. Как? Когда? Кто может помочь? Слуги игнорируют меня. Эймар следит, а Валор чувствует слишком много. Может, ночью? Под покровом сна, когда тени двигаются тише, чем шаги?

Может, сбежать?

Слуги внизу шепчутся. Они всегда это делают. Но сегодня в их голосах не тревога, а странное, сдержанное облегчение. Как будто гроза отступила - пусть и на время.

Я прохожу мимо, будто просто ищу чай. Замедляюсь у порога кухни, слышу фразы, брошенные вполголоса:

- Господин Эймар уехал с утра, срочно.

- С Валором.

- До вечера точно не вернутся.

- Сказали, не ждать к ужину.

Моё сердце замирает. Эймар ушёл, и его отец тоже. В поместье остались лишь женщины, дети и тени.

Я иду обратно в комнату, но уже не чувствую пола под ногами. Всё внутри звенит, но не от страха. От возможности. Впервые за долгое время они оба ушли. Он не сможет остановить меня. Сегодня я могу дышать. И действовать.

Открываю шкаф, достаю старую накидку. Ту, в которой впервые приехала сюда. Потёртая, с простыми складками - ничто не выдаёт в ней леди.

Заплетаю волосы в низкий узел. Подбираю платье, прячу лицо под капюшоном.

На лестнице тихо, и в коридорах никого нет. Все думают, что я ушла к себе, или в сад. Или сижу в тени, как всегда. Они привыкли, что я - тень.

Это мне на руку. Выхожу через задний двор. Тропинка к старой калитке в изгороди давно заросла - но я помню, как выбраться. Знаю, куда идти.

Впереди деревня, потом ручей. А там - дом, который прячет мою дочь. Мой мир. Мою кровь.

Я иду. Каждый шаг - как удар сердца.

Сегодня я увижу Дэйдру.

Дом стоит, как всегда, будто ничего не случилось. Маленький, притихший, со свежей краской на ставнях. Ветра здесь нет, и воздух кажется застывшим. Я знаю, куда наступать, чтобы доски не скрипели. Знаю, как обойти второй порог, где один гвоздь вбит неровно, и доска поднимается, если на неё встать.

Сквозь окно в кухню льётся свет. Слышу тихий говор. Голос бабушки Джехт - резкий, нетерпеливый. Голос матери - приглушённый, усталый. Но я особо не прислушиваюсь. Сейчас мне всё равно, о чём они говорят.

Главное - не они.

Я пробираюсь к задней двери. Она, как всегда, не заперта. Дети не бегают по двору, никто не сторожит. Я будто снова подросток, снова проскальзываю внутрь на цыпочках. Вхожу, замираю. Никакого шума. Только запахи: трава, сено, что-то горелое на плите. И слабый, очень слабый запах мёда - его любит Дэйдра.

Поднимаюсь по лестнице. Сердце стучит в горле. Здесь нужно повернуть налево, потом узкий коридор. Моя старая комната. Теперь, наверное, её?..

Я приоткрываю дверь.

Она сидит на полу, у стены. В руках деревянная кукла. Кудрявая голова, поцарапанный нос. Но сейчас - не кукла, не игра, не детство.

У неё под глазом - тень. Фиолетовая, жёлтая по краям. Синяк.

Мир замирает. Потом обрушивается.

- Кто? - голос выходит низкий, чужой. - Кто это сделал?

Дэйдра поднимает голову. Её глаза - испуганные, круглые.

- Мама?..

Я бросаюсь к ней на колени, прижимаю к себе. Она тоненькая, как всегда. Хрупкая. Родная.

- Кто?! - почти кричу я, но сдерживаюсь. - Кто поднял руку?

Она дрожит.

- Я… я только хотела взять мёд… бабушка сказала, что нельзя… а я… я не слышала сразу…

Я закрываю глаза. Глубоко вдыхаю. Всё внутри пылает!

Джехт. Это была она, конечно. Её жестокие ладони, её святая уверенность, что «так надо». Что «дети должны слушаться». Что «иначе не понимают».

Я поднимаю взгляд на комнату. Всё то же. Всё, как прежде. Только теперь здесь - моя дочь. И её бьют. Так же, как били меня. Как когда-то - мою мать.

Я не позволю. Только не Дэйдру!

- Мы уходим, - говорю тихо, сквозь зубы. - Прямо сейчас.

Дэйдра вцепляется в меня.

- А бабушка?..

- Она больше не тронет тебя. Клянусь.

Мы с Дэйдрой уже внизу. Я укутала её в плащ, спрятала лицо под капюшоном, крепко держу за руку. Она идёт рядом, послушно, но в глазах - страх. Знакомый.

Я почти у двери.

- Куда это ты собралась? - голос с хрипотцой.

Джехт появляется в проёме, будто выросла из тени. Её волосы собраны в тугой узел, глаза сверкают.

- Прочь, - говорю я спокойно. - Мы уходим.

- Ты не имеешь права, - отвечает она резко. - Ребёнок живёт под этой крышей! Ты её сюда сама отправила, когда решила поиграть в недотрогу.

Я сжимаю кулак.

- Я отправила её сюда, думая, что она будет в безопасности. Я ошиблась. И теперь исправляю свою ошибку.

Сбоку появляется мать. За ней отец, неожиданно растерянный, ссутулившийся.

- Присцилла, - говорит мама. - Мы не хотели… Она просто…

- Ударила ребёнка, - обрываю я. - За мёд. За каплю мёда. Так же, как когда-то - за пролитую воду, за смех не в том месте, за взгляд.

- Ты сама выросла, - говорит Джехт, - и ничего! Вот стоишь. Говоришь.

- Я выросла с болью, - отвечаю. - И клянусь, моя дочь не будет расти так же.

Я поворачиваюсь, берусь за дверную ручку.

- Ты ведёшь её в беду, - шипит Джехт. - Ты - без крыши, без защиты, без права! Где ты её спрячешь? В том проклятом доме? Среди Вестерхольтов?!

И тут…

Шаги за спиной. Не мои. Не Дэйдры.

Глухие, тяжёлые. Уверенные.

- Если нужно - то именно среди Вестерхольтов, - произносит голос. Хрипловатый. Знакомый. Холодный и - в этот раз он на моей стороне.

Я оборачиваюсь.

Эймар.

Стоит в дверях, в дорожном плаще, лицо серое от усталости, но взгляд - ледяной.

Мы идём молча.

Я держу Дэйдру на руках, и она жмётся ко мне так крепко, что пальцы её уже, наверное, оставили следы на моей коже. Лицо спрятано в складках моего плаща, дыхание горячее, неровное. Она не плачет. Просто дышит - как зверёныш, сбежавший из капкана.

Рядом идёт он.

Я слышу шаги Эймара - ровные, тяжёлые. Он чуть позади, но близко. Ближе, чем мне хотелось бы. Я не смотрю на него. Всё ещё не отпустила злость, которая жжёт изнутри.

Он сегодня защитил нас. Встал между мной и тем домом, который когда-то отказался от меня. Но это не отменяет того, что он сам держит меня здесь, как на привязи. Не даёт уйти, потому что я "его". Потому что он чувствует эту древнюю связь, которую я не просила.

Особняк Вестерхольтов уже виден. Чёрный, высокий, с остроконечными крышами, будто когти растопырил к небу. Он всегда выглядел так - как предупреждение.

Как клетка. И теперь туда войдёт и моя дочь. От этой мысли меня мутит.

Я не хочу, чтобы она росла среди этих мраморных лестниц и тяжёлых портретов. Среди пустоты, затянутой в золото. Среди людей, которые улыбаются, но держат нож за спиной. Но у меня нет выбора.

Я не могу снова её потерять. Не после этого. Не после синяка под глазом и её дрожащих пальцев на моём платье.

Мы подходим к воротам. Слуги уже спешат вперёд - кто-то видел, как мы приближаемся. Эймар молчит, но я чувствую на себе его взгляд. Слишком пристальный, будто он хочет что-то сказать.

Я прошла слишком многое, чтобы прощать тех, кто держит меня силой. Даже если сегодня он шагнул в мою сторону - я всё ещё стою на своём. Одна, ради Дэйдры.

Открываю дверь, и делаю первый шаг внутрь. Сразу веду Дэйдру наверх, на второй этаж флигеля, где меня разместили. Слуги мелькают в коридорах - кто-то бросает взгляд, кто-то отворачивается, кто-то просто замирает, едва заметив ребёнка в моих руках. Но никто не осмеливается задать вопрос. И слава богам.

Я не останавливаюсь.

Моя комната - дальше по галерее. Не слишком большая, но отдельная, с плотными шторами и дверью, которую можно запереть. Это всё, что мне сейчас нужно.

Я захлопываю дверь, быстро поворачиваю ключ, и только тогда позволяю себе сесть.

Дэйдра всё ещё прижимается ко мне, словно боится, что я исчезну. Я глажу её по голове, шепчу что-то бессмысленное, пока её дыхание понемногу не выравнивается.

- Послушай меня, - говорю я наконец, тихо, но жёстко. - Нам нужно будет немного здесь пожить.

Она поднимает на меня глаза, полные тревоги.

- Долго?..

- Нет, - качаю головой. - Совсем ненадолго. Мы просто… переждём. Пока я решу, как нам быть дальше.

Она кивает. Она верит мне, как всегда верила. Я поднимаю её ладошку, сжимаю в своей.

- Слушай внимательно. Здесь много людей. Многие будут с тобой вежливы. Будут казаться добрыми. Не верь, и не сближайся. И особенно… - я делаю паузу, подбирая слова, потому что не могу сорваться, - особенно держись подальше от старшего мужчины, Валора Вестерхольта. Если ты его увидишь - просто иди в другую сторону. Не разговаривай, не смотри в глаза. Ясно?

Она немного бледнеет. Но кивает.

- И ещё, - добавляю. - Даже к Эймару… не приближайся. Он не… он сложный.

- Но он же помог…

- Он сделал, что должен, - резко перебиваю я. - Это ничего не значит.

Она кивает снова.

- А ты будешь со мной всё время?

Я смотрю на неё. На свою маленькую, пострадавшую, храбрую девочку. И киваю.

- Пока ты здесь - я никуда не уйду.

Укрываю её пледом, и сажусь рядом на край кровати. Смотрю, как она замирает, сжимая куклу в руках. Уже почти спит.

Но я не сплю. И не буду. Пока мы здесь - я стану стеной. И никто из них не тронет мою дочь.

Я сижу рядом с кроватью, не двигаясь. Дэйдра спит беспокойно - тонкие брови сдвинуты, пальцы всё ещё крепко держат куклу. Каждые несколько минут она шевелится, будто ей холодно или страшно. Я глажу её по волосам снова и снова.

Вдруг слышится стук. Не громкий, но настойчивый. Я вздрагиваю, но подхожу к двери, и не сразу поворачиваю ключ.

- Кто там?

- Это я, - голос за дверью.

Глубокий, глухой голос. Сдержанный, но без агрессии. Эймар.

Открываю. Он стоит в проёме, сдержанно напряжённый, как будто контролирует каждый жест. Позади - женщина в сером плаще и пожилая нянечка с корзиной в руках.

- Я привёл лекарку. И няню. Они осмотрят девочку, - говорит он.

Я прищуриваюсь.

- Ты думаешь, я доверю её чужим?

- Это не обсуждается, - говорит он резко. - Она устала, и ей нужен уход. Синяк нужно обработать.

Я на секунду думаю отказаться, но оборачиваюсь. Смотрю на Дэйдру. Она вздрагивает во сне, шепчет что-то неразборчивое.

Я отступаю в сторону.

- Хоть один кривой взгляд…!

- Не будет, - перебивает он. - Ни взгляда. Ни слова. Ни касания, которое она не примет. Я никогда не позволю обидеть ребёнка. Ни твоего, ни чьего-либо.

Его голос меняется – теперь он низкий, твёрдый. Не холодный, но настоящий. Я смотрю на него чуть ли не впервые - прямо.

И понимаю, что ему можно верить. Не как мужчине. Не как тому, кто держит меня здесь. А как человеку, который знает, что такое страх за ребёнка.

- Мне нужно с тобой поговорить, - добавляет он. - Пойдём.

Он разворачивается, даже не дожидаясь моего согласия. Идёт, уверенный, будто знает, что я всё равно пойду за ним.

И я иду. Потому что Дэйдра под охраной. Потому что, несмотря на всё, я верю: он не лжёт.

Коридоры дома Вестерхольтов встречают холодом и тишиной. Шаги гулко отдаются под арками, словно дом сам прислушивается. Мы идём молча - я на полшага позади. Он не оглядывается, и ведёт меня в один из малых залов на втором этаже - туда, где никто не мешает. Где можно говорить - или кричать.

Он закрывает за нами дверь, поворачивается. Его лицо как вырезано из камня, только глаза слишком живые.

- Когда ты собиралась мне рассказать?

Я хмурюсь.

- О чём?

- Не издевайся, Присцилла, - бросает он. - О ребёнке.

Я молчу. Не потому что нечего сказать, а потому что не хочу говорить это ему.

- Ты - моя истинная. Под моей защитой, и под моей крышей. И ни слова, ни взгляда, ни намёка!

- Это не твоё дело, - отвечаю тихо.

- Не моё?! - он резко шагает ближе. В голосе слышатся рычащие нотки. - Ты привела её в мой дом. И думаешь, я могу закрыть на это глаза? Ты вообще понимаешь, что могло случиться? Что если бы я не приехал?..

- Я бы всё равно её забрала!

Он замирает. Смотрит на меня долго. Потом чуть тише произносит:

- Ты боялась, что я причиню ей вред?

Я не отвечаю сразу. Смотрю на его лицо - тени под глазами, сжатая челюсть, мощные руки, что скрещиваются на груди.

- Я никому не позволю тронуть её, - говорю я. - Ни тебе, ни твоему отцу. Всему твоему роду не позволю! Молчание было моим выбором.

Он не отвечает. Потом говорит тихо, без угроз, но с тяжестью:

- Ты даже не представляешь, что твоё молчание сделало со мной.

Он подходит к окну, смотрит на улицу. А я стою посреди комнаты.Одна. Как всегда.

Сначала ничего не изменилось.

После той ночи он был ласков и внимателен. Смотрел на меня, будто хотел впитать каждую деталь - родинку на ключице, привычку закусывать губу, смех. Мы ехали домой, и он держал меня за руку почти всю дорогу, говорил, как ему было хорошо, как будто и сам ещё не верил, что я была с ним по-настоящему.

Он целовал меня у дверей, приходил поздно, но обязательно. А если и не приходил - писал. Эти записки я хранила, будто они могли остановить время.

Но когда мы вернулись в наш посёлок, всё стало… иначе.

Поначалу я замечала мелочи. Он стал чаще молчать. Глубже уходил в мысли. Порой будто забывал, что я рядом, и только потом спохватывался, говорил что-то ласковое, виноватое. Я улыбалась. Делала вид, что не замечаю. Уговаривала себя, что он просто устал.

Но потом… Он начал всматриваться в меня, будто искал… ложь.

- Где ты была днём?

- С кем ты говорила в саду?

- Почему не сказала, что знаешь ту девушку на рынке?

Я смеялась и отмахивалась. Приводила простые, логичные ответы. Но он всё чаще смотрел на меня как на незнакомку.

Между нами всё ещё была страсть. Всё ещё были объятия, и жар в пальцах, и тяжёлое дыхание в темноте. Но даже в эти моменты я ловила на себе взгляд - напряжённый, словно он всё пытался что-то во мне разгадать.

И я чувствовала, как мой собственный смех становится осторожнее. Как голос чуть дрожит. Как я начинаю подбирать слова.

Что-то сломалось. И я ещё не знала - в нём или во мне.

Я всё чаще видела их вместе.

На улице. У конюшен. В саду. Будто случайно - но слишком часто, чтобы поверить в случайность.

Эймар и Валерика.

Они стояли рядом, говорили о чём-то, иногда смеялись. Лицо Валерики было открыто, расслаблено - будто она чувствовала себя рядом с ним легко, слишком легко. Как будто она знала, что имела на это право. А я смотрела на них со стороны, затаившись в тени ворот, и в груди - не ревность.

Подозрение. И нехорошее, горькое знание: я теперь - лишняя. Теперь она стала частью того мира, куда я больше не вписываюсь. Уже тогда можно было заподозрить, чем всё закончится…

Я пыталась ничего не замечать. Не делать выводов. Не портить себе голову. Но это становится всё труднее. Потому что моё тело начало меняться.

Сначала пришла тошнота. Лёгкая, еле заметная, но всё чаще по утрам. Потом - слабость, неожиданная, будто в воздухе стало меньше кислорода. Еда перестала быть просто едой - то пахла слишком сильно, то не пахла вовсе. Иногда хотелось плакать без причины. Иногда - смеяться, когда страшно.

И я знала это чувство.

Знала его с детства, когда помогала в деревне повитухе и видела, как женщины касались живота и вдруг замирали. Словно в этом касании - откровение.

Я не касаюсь живота. Пока нет.

Я просто смотрю на себя в зеркало и шепчу:

- Только бы не сейчас…

Потому что, если я права… Если внутри меня новая жизнь - то моя больше не будет прежней.

Наступает вечер, и тени в особняке Вестерхольтов становятся гуще. Воздух натягивается, как струна. Слуги двигаются быстрее обычного, почти бегом, но молча. Будто чувствуют: что-то приближается.

В коридорах разносится короткий приказ:

- Господин Эймар велел собраться в большом зале. Вся семья.

Слова звучат просто, но в них холод. Я слышу их от одной из служанок, когда выхожу из комнаты, чтобы взять воды для Дэйдры. Женщина едва встречается со мной взглядом, и тут же опускает глаза.

Семейство созывают редко. Обычно - когда умер кто-то важный. Или когда случилось нечто, что не должно было случиться.

Я возвращаюсь в комнату. Дэйдра спит. На этот раз крепко. Щека прижата к подушке, руки расслаблены. Я накрываю её пледом, целую в макушку.

- Я скоро вернусь, - шепчу. - Только поспи.

Захлопываю дверь тихо, как умеют только матери.

Коридоры пахнут воском и тревогой. На лестнице я замечаю Валерику - она спускается чуть впереди, волосы идеально уложены, шаг безупречен. Теперь она выглядит так, будто всё под контролем. Но подбородок у неё напряжён, губы сжаты.

В большой зал входят по одному. Валерика - первая, за ней я. Потом появляется мать Эймара - леди Севелин. Спокойная, уравновешенная, сдержанная, как и всегда. Но взгляд у неё настороженный.

Валора пока нет. Но его отсутствие только усиливает напряжение - он появляется редко, и когда появляется, это значит, что сказанное будет иметь вес.

И он - здесь. Эймар.

Стоит у камина. Руки за спиной, спина ровная, подбородок чуть приподнят. Он не поворачивается к нам, не говорит ни слова, пока зал не заполняется.

Молчание давит. Даже мать его молчит, склонив голову чуть вбок, будто оценивает его настроение.

И тогда он медленно разворачивается.

- Спасибо, что пришли, - говорит он спокойно, но голос его звучит, как команда. - Нам нужно обсудить кое-что важное. Семейное.

Тяжёлая дубовая дверь открывается без стука - распахивается сама, словно подчёркивая, что хозяин дома не нуждается в приглашении. Валор входит в зал, как буря. Величественно, молча. Его походка неспешна, взгляд - ледяной. Он останавливается рядом с леди Севелин, не садится, но всё тело его говорит: я здесь, и вы все - подо мной.

Эймар кивает коротко. Никакого поклона, никакого сыновнего жеста. Только напряжение между ними - плотное, почти осязаемое.

- Хорошо, - говорит Эймар. - Все в сборе.

Он делает шаг вперёд. Голос твёрдый, спокойный. Не громкий - но в комнате становится так тихо, будто стены затаили дыхание.

- Я развожусь с Валерикой.

Мать Эймара чуть вскидывает брови. Севелин не теряет самообладания, но пальцы сжимаются на ручке кресла. Валор не шевелится. Только смотрит на сына - внимательно, пристально. Ни удивления, ни ярости. Только хищная настороженность.

Валерика медленно поднимается со своего места. Лицо её - идеально сдержанное, но голос дрожит от ярости, завуалированной под оскорблённую боль.

- Ты хочешь бросить меня? После всего? После детей?

Эймар даже не моргает.

- Не начинай, Валерика. Мы оба знаем, что они не мои.

В зале воцаряется мёртвая тишина. Севелин отводит взгляд. Валор сжимает губы, но не вмешивается. Пока.

- Не смей говорить так, - шипит Валерика. - Ты воспитывал их! Они зовут тебя отцом!

- Они зовут меня тем, кого видят рядом, - отвечает Эймар. - Но я им не отец. И ты это знала с самого начала.

- Это ложь, - выдыхает она. - Подлая ложь!

- Не лги себе, - резко бросает он. - И не пытайся манипулировать детьми. Не в этом доме, - бросает Эймар.

Он не повышает голоса, но слова звучат, как плеть. Валерика вздрагивает, но сдерживается. Лицо её бледнеет, губы сжимаются в узкую линию.

И тогда - впервые с начала разговора - говорит Валор.

- Довольно.

Один голос - и в зале воцаряется абсолютная тишина.

- Ты устраиваешь сцену, - продолжает он медленно, - на глазах у всей семьи. Опозорил женщину, с которой жил под одной крышей. И это - достойно наследника Дома?

Эймар разворачивается к нему, спокойно. Но в плечах напряжение, как перед боем.

- Опозорил? - повторяет он. - Или озвучил то, что все и так знают?

Валор щурится.

- Есть вещи, которые не произносят вслух. Особенно - перед другими.

- Да? - Эймар делает шаг ближе. - Может, потому что тогда кто-нибудь ещё заговорит? Или ты боишься, что правда сорвёт с тебя маску?

- Береги язык, - холодно бросает Валор. - Он у тебя острый, но я ещё помню, как затыкать рты.

- Конечно, помнишь, - резко отвечает Эймар. - Особенно тем, кого ты хотел заставить молчать… после ночей, когда ты слишком задерживался в покоях Валерики. Когда мать спала одна.

Севелин вздрагивает. Не громко. Не заметно. Но я вижу это.

- Ты не понимаешь, что говоришь, - рвётся из Валора.

Но голос его уже не ледяной. В нём появляется угроза.

- Я понимаю всё, - бросает Эймар. - Я вырос, наблюдая, как ты играешь людьми. Но теперь я не мальчик. И я не стану воспитывать чужих детей, только чтобы ты мог сохранять лицо.

Валор медленно встаёт.

- Ты забываешься.

- Нет, - Эймар смотрит ему прямо в глаза. - Я вспоминаю. Вспоминаю, как мать притворялась, что не слышит. Как Валерика приходила к тебе, а потом возвращалась ко мне - с улыбкой, с нежностью, с ложью.

Валор делает шаг вперёд. Между ними - теперь всего полметра.

- Осторожно, - тихо говорит он. - Я всё ещё твой отец.

- Не по примеру, - отвечает Эймар. - Только по крови.

И в этой тишине я стою в стороне.

А рядом рушится династия.