Глава 6. По любви

Я иду быстро, почти не глядя под ноги. Сумрак клонится к земле, и всё вокруг кажется темнее, чем было утром. Но я вижу цель - особняк Вестерхольтов. Камень, башни, железо - всё это казалось мне тюрьмой, когда я вошла сюда несколько дней назад. Теперь… теперь это убежище.

Гнев гудит в груди, как пчелиный рой! Холодный, чёткий, осмысленный.

Они позволили себе бить её. Мою дочь! Думали, что имеют на это право.

Я даже не могу поблагодарить их за то, что приютили Дэйдру на время. Не смогла бы выдавить слова благодарности за то, что стало насилием. Нет прощения ни от меня, ни от неё!

Сжимаю пальцы на ремешке сумки. Шаг твёрдый, ткань платья цепляется за колени. Воздух всё гуще, будто накануне грозы.

И вдруг я вижу его.

Эймар.

Стоит немного в стороне от дороги, между двумя старыми клёнами. Одет просто - без украшений, без мундира. Но вся осанка - железо.Он вышел навстречу! Не послал слугу, не остался ждать в холле, а вышел сам!

Я останавливаюсь, ещё не дойдя до ворот. Несколько шагов между нами - и целая история. Он смотрит на меня. Не как на женщину, с которой делит тайну. Не как на мать его дочери. Он смотрит… как тогда.

Юноша с гордой спиной, влюблённый так сильно, что сам себя не понимает. В его взгляде нет требований, нет власти - только нечто большее. И я чувствую её, впервые за долгое, слишком долгое время.

Искру. Глупую, неуместную, живую.

В груди сдавливает. Где-то под всей злостью, под пеплом - шевелится что-то такое нежное, что я почти забыла, как это.

Я не улыбаюсь, но внутри всё дрожит. Он делает шаг ко мне.

- Ты вернулась, - говорит он.

- Да, - отвечаю я.

И впервые это звучит не как признание, а как выбор.

Он делает шаг ближе, протягивает руку, словно хочет взять у меня сумку, прикоснуться к плечу, стереть с глаз усталость. Но я отступаю. Резко, как от пламени.

- Не трогай меня.

Он замирает. В глазах удивление, которое быстро сменяется напряжением. Но я уже не могу остановиться.

- Ты говорил, что любил меня, - шепчу я, голос дрожит. - А помнишь, как потом сказал, что нет? Что тебе просто было удобно, что это была ошибка?

Я чувствую, как дыхание рвётся. В груди будто копьё! И я продолжаю:

- Помнишь, как не захотел даже выслушать меня? Как отвернулся, когда я пыталась сказать тебе хоть слово?!

Его взгляд становится жёстче. Я вижу, как в нём вспыхивает ярость, но я не боюсь.

- Не смотри так, - говорю тихо, но остро, - у тебя нет на это права! Потому что ты тогда оставил меня! Без объяснений, без достойного прощания! Просто взял и ушёл!

Мои пальцы сжимаются. Голос поднимается сам собой, и уже не слушается.

- Я любила тебя больше жизни! Больше себя! Я просыпалась по ночам, хваталась за грудь, потому что думала, что сердце не выдержит! Я действительно думала, что умру от этой боли!

Он делает шаг вперёд, но я не отступаю.

- Ты был всем, Эймар. Всем! А потом - стал ничем, - я срываюсь на крик, - как ты мог так со мной поступить? Как мог просто уйти, жениться на другой, не сказать ни слова? Я же осталась одна! С тобой внутри себя. С твоим ребёнком! С этой… пустотой, которая сжирала меня!

Он пытается что-то сказать, но я не даю.

- И что теперь? - спрашиваю. - Что ты теперь собираешься делать? - Голос ломается. - Снова уйдёшь? Оставишь нас вдвоём? Или побудешь рядом, пока не надоест?

Тишина после этих слов страшнее крика. В ней - только ветер и боль. Я тяжело дышу, и стою, как на грани. Пусть он скажет. Пусть ответит! Пусть, наконец, выберет!

Эймар молчит. Секунду, потом другую. А потом - резко, почти грубо - делает шаг вперёд и притягивает меня к себе. Я не успеваю отпрянуть. Его руки - крепкие, отчаянные, будто он боится, что если отпустит хоть на миг, я исчезну.

Я чувствую, как сжимается горло. Как внутри всё дрожит от его близости. От этой силы, от жара его тела, от того, как он держит меня, будто за нас обоих.

- Прости, - шепчет он. Голос хриплый, твёрдый и одновременно безоговорочный. - Прости, Присцилла.

Он вжимает лицо в мои волосы.

- Я был слеп. Я был трусом. Я… я предал тебя, да, - он прижимает меня ещё крепче, - но я не уйду больше. Никогда.

Я застываю в его объятиях. Всё тело - напряжённое, чужое, отказывается верить. Но сердце… Сердце стучит, как тогда. Как в юности, словно все эти годы не отняли у нас ни дня.

- Ты говоришь это сейчас, - шепчу я, не пытаясь вырваться. - А если завтра…

- Не будет “завтра”, в котором я тебя брошу, - перебивает он. - Ни тебя, ни нашу дочь. - Он отступает на полшага, чтобы заглянуть мне в глаза. - Я не заслужил второго шанса. Но я всё равно буду рядом.

Он сжимает мою руку.

- Потому что это больше, чем долг. Больше, чем раскаяние. Это… ты. Это она. Вы всё, что у меня есть.

Я смотрю на него, и внутри - пустота, уставшая от боли… и искра. Та самая, что не догорела. Я не прощаю его. Ещё нет. Но впервые за много лет… я позволяю себе поверить. Хоть на мгновение.

Поверить - что он останется.

Он держит мою руку всё ещё крепко, но мягко. Я не спрашиваю, куда мы идём. Догадываюсь.

Коридоры особняка темнеют к вечеру, но свет из-под двери одной из комнат тёплый, живой. Эймар останавливается у порога и жестом предлагает войти первой.

Я открываю дверь - и замираю.

В комнате звучит детский смех. Дэйдра сидит на полу с деревянным замком, а рядом с ней, на подушках и ковре, - Ален и Джасинда. Они собирают башни, придумывают роли, корчат друг другу рожицы. Улыбаются.

- Принцесса должна сама выбрать, кого спасать, - говорит Джасинда строго, указывая на деревянного дракона.

- Но у неё есть кот! - возражает Ален. - Кот всё знает!

Дэйдра хихикает, пряча рот в ладонях. И я не могу поверить глазам: она - не боится. Она… играет со сверстниками! С улыбкой, без тени тревоги на лице.

Стою в проёме, словно застыла.

- Они вместе уже полдня, - говорит Эймар негромко, почти на выдохе, наклоняясь ко мне. - С самого утра. Сами потянулись друг к другу.

- Я… не ожидала, - признаюсь я. Голос хрипит.

Он кивает.

- Я тоже.

- Валерика… - начинаю я, но он перебивает:

- Ушла, - он смотрит на детей, - бросила их. Сказала, что “пусть сам разбирается”. Просто… оставила и ушла.

Мои пальцы сжимаются в подоле платья.

- Но это… её дети. Как так можно?! Значит, ты остался. Один…

Он смотрит прямо.

- Я не мог иначе, - пауза, - они ни в чём не виноваты. Они не выбирали, чьими быть. И если я могу дать им дом - я дам. Даже если мне будет тяжело. Даже если всё внутри будет кричать, что не должен.

Я молчу. Потому что вдруг понимаю: именно за это я когда-то и полюбила его. Он не был безупречен. Он не был всегда рядом. Он ошибался.

Но когда по-настоящему надо - он остаётся.

Во дворе кипит движение. Слуги торопливо переносят тюки, закрывают сундуки, натягивают на экипажи дорожные покрывала. Конюхи проверяют упряжь, пахнет кожей, железом, конским потом и пылью.

А я - внутри дома, на втором этаже, стою на коленях возле дорожного сундука и аккуратно складываю вещи Алена и Джасинды. Детские рубашки, платья, игрушку Дэйдры - мягкого кота с оторванным ухом. Её пальцы цепко держат его за лапу. Она всё понимает, и не спрашивает лишнего.

Ален стоит у окна. Он трет ладошкой стекло и снова задаёт один и тот же вопрос:

- А мама поедет за нами?

Я замираю, уронив в сундук шаль.

- Ален… - начинаю, подбирая слова.

Но голос садится. Я поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня - открыто, наивно, как только могут смотреть дети, ещё не знающие, что бывают такие "никогда".

- Она поедет? - повторяет он, чуть тише.

Я не знаю, что ответить. Рядом с ним стоит Джасинда. Она молчит, лицо её спокойное - слишком серьёзное для такой маленькой девочки. Взрослая тишина. В её глазах - знание. Твердое, как камень. Я опускаюсь рядом с Аленом, беру его за плечи.

- Мама сейчас не с нами, - говорю. - Но ты не один - мы поедем вместе.

Он кивает, и в его глазах что-то угасает. Он отворачивается обратно к стеклу. А Джасинда шевелится, подходит ко мне.

- Он будет спрашивать ещё, - говорит она тихо, почти шёпотом. - И будет ждать.

Я смотрю на неё. Она смотрит в ответ, серьёзно.

- Но ждать - это легче, чем понимать, что мама не вернётся. Поэтому пусть спрашивает.

Я чувствую, как подступает ком к горлу. Эта девочка слишком мудрая для такого возраста. Наклоняюсь, обнимаю её и шепчу:

- Ты очень сильная, Джасинда.

- Не хочу быть сильной, - шепчет она в ответ. - Хочу, чтобы всё было, как раньше.

Я закрываю сундук. Дэйдра уже держит своего кота, готова. Я глажу её по голове, поднимаюсь.

А на улице уже подали экипаж.

День выдался серым, но тёплым. Тот самый свет, рассеянный, как после затяжного дождя - он не ослепляет. В нём можно дышать.

Слуги разносятся по двору, как муравьи: одни затягивают ремни на багажах, другие подают стремена, кто-то держит поводья. Запах лошадей, скрипы колёс, лёгкий гул разговоров - всё сливается в фон. А я держу Дэйдру за руку и выхожу из дома с ощущением, будто вот-вот снова потеряю почву под ногами.

Дети одеты потеплее: Джасинда застёгивает брату ворот, Ален смотрит на экипажи широко распахнутыми глазами. Он не задал вопрос о матери, но я чувствую - он задал его внутри.

И тут Эймар, глядя поверх моего плеча на кучера, вдруг спокойно, почти буднично говорит:

- Дети поедут в первой карете. Мы с Присциллой - во второй.

Я замираю.

- Что? - оборачиваюсь на него. - Зачем?

Он встречает мой взгляд ровно, спокойно.

- Я хочу поговорить с тобой. Без лишних ушей.

- Они… они ещё малы, - возражаю я. - Им нужна я. Дэйдра привыкла быть рядом. И Ален...

- Они будут в безопасности, - перебивает он. - С ними будет один из моих людей. Тот, кому я доверяю.

Он кивает на высокого мужчину в сером, молчаливого, с глазами, как сталь.

- Он не допустит ничего. Ни на дороге, ни на остановке.

Я смотрю на детей - они уже у кареты, Джасинда помогает Алену подняться. Дэйдра оборачивается на меня и машет рукой. Мне хочется подойти, обнять её. Но я чувствую его рядом… Его руку, тёплую, почти не касающуюся моей спины, но дающую понять - он рядом.

- Доверься мне, - говорит он негромко.

И в его голосе нет давления. Только спокойствие.

И я киваю.

Потому что если бы он хотел контроля - он бы приказывал. А он... просит. И потому что, несмотря на всё, внутри я чувствую: сейчас им ничего не угрожает.

Он открывает мне дверцу экипажа. Я поднимаюсь.

И понимаю: теперь очередь за мной - выслушать.

Карета трогается с места плавно. За окнами туман деревьев, ржание лошадей, топот копыт. Всё это далеко, будто другая реальность. Здесь - только мы. Только я и Эймар.

Я сижу у окна, спиной к движению, пальцы сжаты в ткань платья. Он не говорит ничего, пока экипаж не выходит на ровный ритм дороги. И только потом - делает первый шаг, без слов:

Он садится рядом, не напротив. Не в угол - рядом. Плечо к плечу. Я чувствую, как напрягаюсь. Но не от страха, а от ожидания.

Эймар сидит молча ещё пару секунд. А потом, чуть наклоняясь, глядя перед собой, говорит:

- Мне было девятнадцать, - он сглатывает, - и я был глуп.

Я не отвечаю. Даже не смотрю на него.

- Валерика... Она знала, чего хочет. Уже тогда – и хотела она меня.

Эймар чуть хрипит. Слова даются тяжело.

- Я был слишком юн, чтобы понять, когда за вежливостью прячется намерение. Она не просто флиртовала - она готовилась к удару.

Он опускает голову, ладони на коленях напряжены.

- Когда я начал сомневаться, отдаляться - она пошла к своей матери. Ведьме. Та... сделала, что умела.

- Приворот, - говорю я тихо.

Эймар кивает.

- Да. Нечистый, тонкий, но действенный. Я не понял сразу, только чувствовал: что-то меня давит. Что я совершаю поступки, которые не выбираю. Что сердце не бьётся рядом с ней - но тело… двигается. Рука подписывает. Губы произносят.

Он сжимает челюсть.

- А отец... он ждал этого. Он давно хотел «освежить кровь» в доме. Ему было всё равно, кого я люблю. Он знал о привороте. И он закрепил его.

Я поворачиваюсь к нему.

- Чем?

Он смотрит в мои глаза впервые за всю дорогу.

- Драконьим Словом.

Слово… Древнее, нерушимое. То, что связывает волю с судьбой. Я уже давно знаю, что Драконьего Слова невозможно ослушаться. Но меня всё равно прошибает холод.

- Он произнёс его сам? Над собственным сыном? - спрашиваю, почти шёпотом.

- Да, втайне. Я не слышал - только… сжался весь мир. И с тех пор я не мог уйти. Не мог любить. Не мог даже думать о тебе, не чувствуя тошноты, стыда, отвращения к самому себе.

Глаза мои наполняются слезами. Потому что я помню. Помню, как он меня избегал. Как смотрел с холодом, словно я в один момент стала врагом.

- И всё же ты был с ней, с Валерикой. Женился.

Мой голос дрожит.

- Ты… спал с ней.

- Потому что не был свободен, - отзывается он глухо. - Потому что слово сжимало меня, как железо. Но я клялся себе: если когда-нибудь исчезнет тяжесть… если я проснусь хотя бы раз и не почувствую той скованности - я найду тебя. И скажу всё.

Он поднимает глаза.

- Сегодня утром я проснулся… свободным.

Он всё ещё рядом. Не прикасается - но будто держит за руку, даже не касаясь. Пространство между нами наполнено дыханием. Историей.

- Бывает так, - говорит он медленно, - что внутри тебя… нарастает трещина. Ты идёшь, живёшь, улыбаешься за ужином, отдаёшь приказы, ложишься в постель, но всё это - по чужой воле. И только где-то глубоко в груди что-то сопротивляется. Совсем крошечное. Почти мёртвое.

Я смотрю в окно, не говоря ни слова.

- Не знаю, как, - продолжает он. - Возможно, её мать ослабла. Или я стал сильнее. Или просто время сделало своё. Но в один день… это ушло. Не полностью, но я почувствовал, что могу дышать. Что могу хотеть снова.

Он говорит, как будто заново вспоминает.

- И я пошёл к Валерике. Не с упрёками, даже без гнева. Я хотел сделать всё… правильно. Оставить ей дом, деньги, порядок. Думал, мы разойдёмся без войны.

Он замолкает. Его пальцы на коленях сжимаются.

- А она… ждала этого. Готовилась.

Я поворачиваюсь к нему. Он смотрит прямо, а глаза темнее, чем обычно. В них - усталость. Годы.

- Её мать наложила проклятие, - говорит он глухо. - На Алена и Джасинду. Если я уйду от Валерики… они умрут.

Мир на секунду замирает.

- Она знала, что они не мои. И я знал. Но это были дети! Дети, которые смотрели на меня с доверием. Которые тянулись ко мне, спали у меня на плече. Я… не мог.

Он сглатывает.

- Присцилла, ты думаешь, я не мечтал сбежать? Не вспоминал тебя?

Он смотрит мне в лицо.

- Я проклинал всё это. Эту кровь. Этот дом. Это имя.

Шепчет:

- Но я не мог… обречь их на смерть. Даже не своих.

Я молчу. Не от страха. От того, что понимаю.

Он выдохнул. Сел ровнее.

- Я не жду, что ты простишь. Я не знаю, что ты чувствуешь, - он склоняет голову, - но ты должна знать: я остался там не потому, что выбрал её. А потому, что не смог стать… убийцей.

Внутри кареты тихо. Колёса стучат по камням, словно далеко-далеко, будто нас вообще нет в этом мире. Я смотрю вперёд, на пустое пространство перед собой. И чувствую, как его слова... остаются.

И откликаются.Но не лечат.

- Я понимаю тебя, - говорю я, наконец. Голос звучит ровно. Даже удивительно ровно, - я понимаю, что ты не мог. Что ты был связан, что хотел быть честным, и остался ради детей, которых не выбирал.

Он смотрит на меня. Не перебивает, и не шевелится.

- Но ты знаешь, что было со мной?

Молчание, но я и не жду ответа сейчас.

- Меня выгнали. Тихо, точно отрезали от семьи. Просто подали мне в руки узел с вещами и открыли дверь.

Я сглатываю, но говорю дальше:

- Без денег, без крыши. Без понимания, куда идти. Я спала первую ночь на сене в сарае за пекарней. Беременная. Меня трясло от холода, я не могла лечь на бок, потому что живот мешал. Я хотела позвать тебя. Написать. Но… я не знала, верю ли хоть во что-то. Хоть в одно твоё слово.

Он молчит. Я знаю, он дышит - но едва.

- На работы не брали. В деревнях на “девок с животом” смотрели как на проклятых. Я торговала на рынке мелочами, старыми бусинами, сушёными яблоками. Иногда мыла полы за копейки. И это - с животом.

Я поворачиваю голову к нему. Голос срывается, но я не плачу. Я уже давно выплакала все слёзы.

- Я не смогла даже отдохнуть, когда родилась Дэйдра. Только перерезала пуповину - и на следующий день уже стояла на рынке. Потому что если бы я не вышла - мы бы не ели. Никто не держал меня за руку. Не спрашивал, как я, не приносил воды. Не говорил, что я справлюсь. Никто.

Я вдыхаю и смотрю на него долго.

- Так что да, Эймар. Ты остался ради детей. А я… выжила ради своей.

Он откидывается на спинку сиденья. Карета покачивается в мерном ритме дороги, но в этой тишине мы оба будто замерли. Он молчит. Не смотрит на меня - смотрит куда-то поверх моего плеча, в пустоту, которая наполнила экипаж.

Я не тороплю его. Я чувствую, что он должен сказать это сам - без вопросов, без упрёков. Пусть говорит. Наконец он выдыхает. Тяжело, словно снимая с себя груз, который носил годами.

- Когда ты получила метку истинности… я едва не сошёл с ума.

Голос его звучит негромко, с хрипотцой. Но я чувствую за этим спокойствием напряжение, готовое взорваться.

- Я знал, что ты не виновата. Знал, что не ты выбрала это. Но когда мне сообщили… - он закрывает глаза, вспоминая, - это было, будто в меня ударили ножом. Словно кто-то решил надо мной посмеяться.

Он открывает глаза и смотрит прямо перед собой. Его пальцы сжимаются на подлокотнике, костяшки белеют от напряжения.

- Столько лет прошло, Присцилла. Я похоронил себя, решил, что не заслуживаю ничего, кроме одиночества в браке с Валерикой. Я считал, что наказан, и примирился с тем, что ты больше никогда не будешь моей. Я заставлял себя забыть. Не видеть. Не знать о тебе ничего.

Он замолкает, дышит чуть тяжелее.

- И вдруг, спустя восемь лет, когда всё окончательно стало невыносимым, именно ты получаешь метку. Из всех женщин на свете - именно ты.

Я чувствую, как его слова вибрируют в воздухе, тяжёлые, полные едва сдерживаемой ярости и боли.

- У меня сорвало крышу, - продолжает он глухо. - Совершенно. Я не думал. Не дышал. Я бросил всё, и улетел за тобой. Летел, даже не понимая, что буду делать, когда тебя увижу. Я просто должен был тебя найти. Словно это было самое важное в моей жизни.

Он чуть наклоняется вперёд, опускает голову, закрывая лицо ладонью, пытаясь успокоить дыхание.

- А когда я нашёл тебя… - он снова поднимает на меня глаза, и в них мелькает отчаянная боль, - я увидел, что ты почти вышла замуж за другого. Ты стояла рядом с ним - и я понял, что опоздал. Что снова потерял тебя. Я почувствовал, что кто-то вырвал из меня сердце и растоптал. И ярость… Боги, я думал, что убью его прямо там. Своими руками. Без сожаления.

Он сжимает кулаки так, что руки начинают дрожать.

- Потому что я не мог вынести мысли, что кто-то другой будет касаться тебя. Что кто-то другой заберёт тебя и сделает своей. Что всё, что было между нами, уже ничего не значит. Я не мог этого допустить.

Я смотрю на него - и вижу его другим. Не наследником дома Вестерхольтов. Не тем, кто предал и оставил. А просто человеком, которого судьба ломала, как меня.

- Я не хотел причинять тебе боль, - говорит он тихо. - Но я не умел иначе. И тогда я понял, что если не заберу тебя с собой - то просто умру. Вот так, просто.

Я молчу. В груди всё стягивает. Это не оправдывает его, но объясняет слишком многое. Он снова откидывается назад и смотрит на меня спокойно и устало.

- Я не пытаюсь оправдаться. Я просто хочу, чтобы ты знала правду. Я люблю тебя. Всегда любил. Просто очень поздно это понял.

Он замолкает. Карета покачивается дальше, и в этой тишине - вся наша жизнь, вся наша боль.

Наверное, я дура. Потому что опять, как и восемь лет назад, я ему верю.

Вижу, как тяжело ему дались эти слова. Он сидит рядом, смотрит на меня, словно ожидая, что я отвернусь, встану, потребую остановить экипаж и убегу. Я чувствую, как каждое его слово, каждое признание стоило ему усилий - сломать свою броню, открыть своё сердце, стать уязвимым передо мной.

И я не могу не ценить это.

- Спасибо, - говорю я тихо, почти шёпотом, глядя ему прямо в глаза. - Спасибо, что рассказал мне. Я знаю, как тебе было нелегко это сказать.

Он смотрит на меня так, будто я только что сняла с него тяжёлую, душащую цепь. В его взгляде появляется что-то новое - спокойствие, облегчение и благодарность. Он чуть улыбается, уголки губ едва заметно поднимаются вверх, и эта лёгкая улыбка разливает тепло в моём сердце, согревает его.

Внезапно воздух в карете меняется. Становится теплее, ближе, словно всё пространство сжимается вокруг нас двоих. Я понимаю - нет, чувствую всем своим существом - почему он настоял на отдельном экипаже. Он хотел не просто поговорить. Он хотел, чтобы мы были только вдвоём. Чтобы никто не видел, не мешал, не мог нарушить то, что происходит здесь и сейчас.

Эймар медленно склоняется ко мне. Я не отстраняюсь. Наоборот, я тянусь к нему сама, почти невольно, не контролируя свои движения. Его рука осторожно ложится на мою щёку, ладонь тёплая, нежная. Пальцы скользят по коже, едва касаясь, вызывая лёгкую дрожь во всём теле. Я прикрываю глаза и замираю, позволяя ему вести меня туда, где нет боли, нет обиды, есть только он, только мы, только сейчас.

Его дыхание касается моих губ, и я вздрагиваю, когда чувствую, как его губы осторожно накрывают мои. Поцелуй начинается нежно, почти робко, будто он боится причинить боль, напомнить прошлое. Но через мгновение поцелуй становится глубже, увереннее. Его губы раскрываются, он прижимается сильнее, пробуя меня на вкус, и я чувствую, как внутри разливается тепло, как моё тело начинает таять от этой близости.

Мои руки сами ложатся ему на грудь, пальцы сжимают ткань его камзола. Я притягиваю его ближе, неосознанно, инстинктивно, и сама отвечаю на поцелуй, открываясь ему, отдаваясь полностью. Вкус его губ - солоноватый, горячий, живой. Он целует меня так, будто восполняет все потерянные годы, все слова, которые мы не сказали, все ночи, которые не провели вместе.

Время будто замедляется, растворяется в этом поцелуе, и я забываю обо всём - о дороге, о том, что было, о том, что нас ждёт впереди. Сейчас есть только он и я, и эта близость, эта истина, которая всегда была между нами, сколько бы мы ни бежали от неё.

Когда мы, наконец, отстраняемся друг от друга, дыхание у обоих сбито. Он смотрит мне в глаза, в них горит огонь, которого я не видела очень давно. Его голос звучит низко, хрипловато, едва слышно:

- Я не отпущу тебя снова. Никогда.

Я не отвечаю словами. Просто касаюсь его щеки, веду пальцами вниз по линии челюсти, и мягко улыбаюсь ему, понимая, что в этот раз, возможно, верю ему полностью.

Дорога растягивается на несколько часов, но для нас она проходит в непрерывном шёпоте: он рассказывает о том, чего никогда не смел доверить никому, я отвечаю короткими фразами, ладонь к ладони, - и время тает незаметно. Карета тихо покачивается, и в каждом её мягком толчке я чувствую, как слетают последние ошмётки недоверия. Мы почти не отрываемся друг от друга: смеёмся чему‑то детскому за окном, тянемся за поцелуем, словно боимся вновь потерять тепло.

Но вот гул мостовой под колёсами сменяется ровной гравийной дорожкой, ворота поместья распахиваются, и в одно мгновение романтика дороги рассыпается в хлопоты: кучеры стягивают вожжи, носильщики подаются к экипажам, двор заполняется спешкой и голосами.

Эймар легко прыгает на землю и подаёт мне руку. Тонкая улыбка мелькает - молнией - и тут же прячется под деловой серьёзностью.

- Мне нужно раскидать приказы, - объясняет он вполголоса. - Не исчезай далеко: я скоро поднимусь к вам.

И, оставив короткий, горячий взгляд, шагает в кружево домашней суеты. Я задерживаюсь на ступеньке: вздохнуть, собрать детские вещи, сменить сердце на голову.

Слуга доводит нас наверх, к бывшим покоям Алена и Джасинды. На пороге стоят несколько чистых корзин с постельным бельём, ленты штор развязаны, в камине потрескивают первые поленья - комнату успели подготовить, едва мы пересекли хвостовой мост.

Дэйдра заглядывает внутрь с сияющими глазами: кукольный домик, маленький письменный столик со стопкой новых тетрадей, на подоконнике - деревянный дракон, оставленный Джасиндой.

- Если хочешь, можем устроить тебе уголок рядом со мной, - говорю я, но не успеваю донести мысль.

За моей спиной захлебывается короткий, будто утробный всхлип. Ален, в сизом расстёгнутом жилете, стоит посередине комнаты и водит взглядом по каждой детали: по ковру, по игрушечной лошадке, по полотну камина. Губы его дёргаются, и в следующую секунду он плачет так, будто невидимую корку со своей раны.

- Здесь всё - м‑мамино, - выдыхает он сквозь рыдания. - Плед… шкаф… её духи…

Я опускаюсь на корточки, обнимаю мальчика, и он крепко приникает ко мне лбом, дрожа всем худеньким телом. Плечики вздрагивают судорожно, словно каждый вдох разрывает его изнутри.

- Тс‑с, солнышко, - шепчу я, гладя его ладонью по спине. - Я здесь. Никто не будет тебя заставлять сидеть в этой комнате, если не хочешь.

За моей спиной слышится мягкий скрип пола. Джасинда подходит вплотную, протягивает брату дракончика с отбитым крылом - Ален сжимал его в руках, пока повозка тряслась по булыжникам.

- Держи, - говорит она удивительно ровным, почти взрослым голосом. - Мамы нет рядом, зато мы с тобой рядом. И тётя Присцилла.

Я чувствую, как ребёнок чуть‑чуть оттаивает. Рыдания переходят в глубокие, хлюпающие вдохи. Он всё ещё прижимается ко мне, но уже цепляется пальцами за своё игрушечное спасение.

Дэйдра тем временем останавливается в дверях: восторг уступает место тревоге. Она делает шаг ко мне и тихо тянет за край рукава.

- Мама… Может, мы будем спать здесь все вместе? Чтобы Алену не было страшно.

Сердце тихо щёлкает от этой детской мудрости. Я киваю.

- Все вместе, - повторяю. - Пока кто‑то из нас не скажет, что готов переехать в собственную крепость.

Дэйдра улыбается, уверенная в моём решении. Ален тихо всхлипывает последний раз и, словно убедившись, что мир не рушится, вытирает ладонью глаза.

Я расправляю одеяло на самом широком топчане, зову слугу принести ещё подушек. Запах свежего дерева и сухих трав тихо поднимается от пола.

Джасинда подходит ближе, заглядывает мне в лицо:

- Спасибо, - шепчет. - Ему правда будет легче, если мы все будем тут.

Я сжимаю её ладонь. В этой девочке уже столько затаённого взрослого смирения, что мне хочется согреть её, дать почувствовать право на обычное детство.

- И тебе тоже будет легче, - отвечаю я. - Здесь наше общее «сейчас». А «потом» мы придумаем вместе.

Снаружи доносится гул двора, отдалённо слышится голос Эймара. Но в этой комнате, где ещё пахнет былой, покинутой любовью, мы насыпали первые крупицы нового мира - без проклятия, без страха, с тихой надеждой, что ночь пройдёт без слёз.

Только ночью не было спокойно - пришла Валерика. В не совсем человеческом виде…