Глава 7. Перед дуэлью

Огни коридоров гаснут, караульная смена смолкает за толстыми стенами, и только угли в детском камине теплятся мягко-оранжевым дыханием.

Дэйдра свернулась клубком у моего бока, Ален и Джасинда лежат рядом, под одним пледом; их дыхание ровное, доверчивое, будто мир вокруг уже действительно стал безопасным. Я слушаю дыхание детей, и жду Эймара. Он обещал подняться, как только закончится пересчёт обозов; я твержу себе, что задержка - лишь деловая рутина.

Время тянется, и комната медленно погружается в холодный полумрак. Я всё ещё сижу на диванчике у дальней стены, когда улавливаю неладное: тяжёлый воздух вздрагивает, будто в дом вползает чужая, гнилостная влага. Пахнет затхлой сыростью подвала. Огонёк в камине дрожит и гаснет.

Я поднимаюсь, укрываю детей одеялом, и оборачиваюсь к двери - именно в ту секунду, когда створка неприлично медленно отворяется сама, без скрипа, но с приглушённым сипением, будто её толкает ветер из незримой щели.

На пороге стоит она. Уже не женщина, а иссохший силуэт в лохмотьях прежнего платья. Кожа серо-бурой корой натягивается на скулах, глаза горят едкими углями. Волосы - колтуны болотной травы, растрёпанные штормом. Это Валерика, но и не Валерика: ведьминский дух матери, сырое проклятие - всё сливается в этом теле.

Холод прижимает меня к полу. Сердце подскакивает к горлу, но я держусь, прикрываю собой кровать: если она бросится к детям, я закрою их собой. Её взгляд цепляется за меня.

- Ты забрала … всё, - сипит она. Голос рвётся, словно проходит через труху.

- Ты ушла сама, - отвечаю, и голос мой дрожит, но режет тишину. - Бросила их. А теперь злишься, что никто не пляшет вокруг тебя?

Её губы растягиваются, обнажая тёмные промежутки между зубами. Костлявая ладонь с кривыми ногтями поднимается в пустом угрожающем жесте.

- Дом … муж … сердце его, - сипит она, - теперь и дети … зовут тебя.

- Уходи! Здесь нет места ни твоей обиде, ни твоим чарам.

Она качается, как сломанная кукла, и вдруг выгибается назад. Из-под платья на грудь падает тонкий кожаный мешочек-амулет; когда он ударяется о кость ключицы, воздух вспыхивает зеленоватой искрой.

- Верни их… или я заберу твою, - шипит она; в тоне звучит хищный голод.

Я прикусываю губу до крови, но шаг вперёд не отступаю.

- Попробуй, - почти беззвучно бросаю. - Мне терять нечего, а ты уже потеряла всё.

Она скрежещет клыками, но не двигается. Амулет вспыхивает снова - и в этот миг доносится тяжёлый топот сапог по коридору. Дверь распахивается настежь, и в полосу лунного света врывается Эймар.

- Назад! - рычит он и выставляет ладонь с медным диском-талисманом, опоясанным рунным кругом.

Символ вспыхивает золотом, отбрасывая Валерику прочь. Она падает на колени, шипит, и в этом шипе - бездна проклятия. Я бросаюсь к кровати, прикрываю детей: они просыпаются, глаза круглые, дыхание рваное.

- Тс-с, - шепчу. - Это только сон. Я с вами.

Валерика поднимается, платье её тянется по полу, будто рваные крыла ночницы. Угли в глазах тухнут; она пятится и тает в коридорной синеве.

Эймар захлопывает дверь, запирает её на три засовa и, лишь повернув ключи, оборачивается ко мне. Я вижу в его глазах мимолётный страх за нас.

Он подаёт ладонь. Я принимаю её - не потому что слаба, а потому что вместе мы выстоим даже перед тем, что прячется в самых тёмных углах.

За спиной трое детей снова дышат ровнее. Камин вспыхивает новым пламенем, и в его золотистом полумраке мы встречаемся взглядами - с одинаковым обещанием: через этот порог больше не прорвётся ничто и никто.

Я сижу на краю постели, придерживаю край пледа; Эймар опускается рядом, чуть переводит дух после столкновения в коридоре. Мы говорим полушёпотом, не нарушая детский сон: слова рассыпаются едва слышными гласными, словно тайны, что не должны касаться чужих ушей.

- Она вернётся? - спрашиваю, глядя на него.

- Нет, - отвечает он тихо. - Обереги держат пороги. А я поставлю стражу под окнами. Валерика… или то, что осталось в её теле, не пройдёт.

Я киваю. Сердце уже замедляет бег, но под рёбрами всё ещё дрожит тонкая нить тревоги. Он касается моей руки лёгким, успокаивающим жестом - и мы переходим к словам о другом, о нас:

- Когда я увидел тебя у ворот, - шепчет он, - понял, что мир хоть раз ко мне справедлив. Всё остальное - лишь дорога к этому вечеру.

Во мне вспыхивает теплая, но робкая радость, и ей вторит тихая, уязвимая грусть:

- У меня почти не осталось воспоминаний, где мы вместе и счастливы. Я берегла их восемь лет, как листья в старой тетради. Боялась вытряхнуть, ведь вдруг рассыплются в прах…

- Я хочу дать тебе новые. Больше, чем страницы. Целую книгу. - Он чуть улыбается, глаза в полумраке огня тёплые. - И ещё… Чтобы тебе не пришлось возвращаться в холодную постель… Предлагаю свою.

Слово «постель» пульсирует в моих венах прежним жаром. Он медленно, почти незаметно накрывает мои пальцы своими, вопросом, не приказом. Я чувствую, как сама тянусь к нему, но вместе с желанием поднимается память. Резкая, обожжённая: ночь пансиона, обещания, что потонули в безмолвии, долгие месяцы одиночества.

Я плавно высвобождаю руку, ищу его взгляд и говорю тихо, но твёрдо:

- Я уже однажды провела с тобой ночь до брака. Ты помнишь, чем она закончилась.

Он отводит глаза лишь на мгновение, будто принимает удар, затем снова ищет мой взгляд - серьёзный, не оскорблённый.

- Я помню каждую секунду той ночи - и каждую секунду после неё, когда хотел тебя вернуть. Но я тоже извлёк урок. Теперь для нас всё будет по-другому, когда ты сама скажешь «да». Мне важно не только твоё желание; мне нужна твоя уверенность.

Тёплый жар стыда отступает, смешиваясь с благодарной нежностью. Он не настаивает, не давит.

- Дай мне время, - шепчу. - Я хочу, чтобы всё новое строилось медленно. Чтобы утром я открыла глаза и не пожалела.

- Сколько понадобится, - отвечает он, мягко касаясь тыльной стороны моей ладони.

Мы сидим в тишине ещё долго. Огонь трескается, пахнет сухими яблочными дровами. Дети спят.

Эймар поднимается первым; край каминного света ложится на его плечи. Перед тем как выйти, он склоняется и целует мою макушку - жест нежный, но внутри него та же искра, что горит во мне.

- Если что-то потревожит - зови. Даже шёпотом, - говорит он. - Я услышу.

Я киваю. Дверь закрывается беззвучно, оставляя меня среди ровного дыхания детей и едва притушенных углей.

Сердце ещё колышется горячей волной от его присутствия, но в груди нет гнева или страха. Только вопрос: если я приду к нему, а потом мы проснёмся рядом… Не пожалею ли?

Просыпаюсь я на удивление спокойно. Дети ещё спят, укутавшись в одеяло, и впервые за долгое время я чувствую не тревогу, а тихое облегчение. Эймар утром нежно целует меня в висок и тихо сообщает, что отправляется в город. Перед уходом он распорядился усилить охрану, и после вчерашней ночи это кажется самым разумным решением. Я киваю, и он выходит, оставляя лёгкое тепло от своего прикосновения.

День течёт ровно, и только после полудня его нарушает странный гул во дворе. Я выглядываю в окно и вижу военный караван, украшенный гербом, от которого сердце внезапно неприятно ёкает. Слуги сбиваются в кучу, переговариваясь, и вскоре до меня доносится обеспокоенный шёпот:

- Маркграф Треланский. Это же бывший жених нашей госпожи!

О, конечно, именно его мне и не хватало для полного счастья. Ирония судьбы сегодня просто беспощадна.

Я едва успеваю спуститься в главный зал, как двери резко распахиваются, и в комнату уверенно входит Аурелий Треланский собственной персоной. Высокомерный, подтянутый, в парадном мундире, словно на приём к королю.

- Где Эймар? - сухо спрашивает он у мажордома. - Пусть явится немедленно! У меня важный разговор.

- А он знает, что ты здесь? - вмешиваюсь я с лёгкой усмешкой, подходя ближе.

Аурелий резко оборачивается и смотрит на меня так, словно впервые за долгое время вспомнил о моём существовании.

- Присцилла. - Он хмурится, делая шаг вперёд. - Как удобно: я как раз собирался говорить о тебе.

- О, какое совпадение! А я, представь себе, почти забыла, как выглядит твоё лицо. Сколько времени прошло? - нарочито вежливо улыбаюсь я.

- Достаточно, чтобы нанести урон моей репутации, - холодно отвечает он. - Наша помолвка не была официально расторгнута. Твоё похищение - это пятно на моей чести.

- Похищение? - я едва не смеюсь в голос. - Меня забрала метка истинной пары. Или тебе нужны нотариусы и целая коллегия магов, чтобы объяснить, как это работает?

- Метка! - презрительно фыркает он. - Удобное оправдание для колдовства и обмана.

- Аурелий, твоя память возвращается почти так же медленно, как почтовая карета зимой, - бросаю я саркастически. - И вот теперь, спустя вечность, ты явился восстановить честь? Зови нотариусов, хор папских стражей, и собственного астролога - может, хоть кто-то объяснит тебе, что метка истинности сильнее свадебных бантиков!

Он вскидывает подбородок, явно задетый:

- Я требую объяснений от Эймара. И официального опровержения слухов. Или...

- Или что? - голос Эймара раздаётся за его спиной. Он стоит в дверях, высокий и непоколебимый, холодно глядя на Аурелия. - Поясните, маркграф.

- Или я вынесу дело на церковный суд, - резко отвечает Аурелий, с трудом сохраняя достоинство.

Эймар проходит в зал и становится рядом со мной, чуть прикрывая плечом:

- Я предлагаю официальную компенсацию и публичное заявление. Вы получите обратно свою «честь» и покинете поместье мирно.

- Подачки мне не нужны, Вестерхольт! - вспыхивает Аурелий. - Я требую справедливости!

- Справедливости или реванша? - холодно уточняет Эймар.

Аурелий поднимает голову и произносит с вызовом:

- Я обвиню вас в привороте! Ваш союз - обман, метка ложная! Я докажу это перед советом.

Точно, цирк приехал. Только купол забыл.

Воздух в комнате тяжелеет. Я чувствую, как Эймар едва сдерживает гнев, и легко кладу ладонь ему на руку:

- Аурелий, - говорю я спокойно, - если сами боги признали мой выбор, ты думаешь, твои угрозы что-то значат? Ты зря теряешь время.

Уверенность на его лице заметно гаснет. Его голос дрожит, когда он тихо произносит:

- Я... прошу ночь на размышления. И отдельные покои.

Эймар кивает управляющему, не отводя взгляда от Аурелия:

- Проводите маркграфа в гостевые комнаты. И поставьте стражу.

Когда двери за ним закрываются, Эймар поворачивается ко мне с усталой улыбкой:

- Спасибо за выдержку.

- Ты видел, сколько мужчин готовы биться за мою руку? - улыбаюсь я, слегка подмигивая. Внутри всё ещё дрожь, но я не хочу её показывать. - Теперь нам нужно понять, откуда он взялся.

Эймар мрачно кивает:

- Завтра я займусь этим. Но сегодня он уже не испортит нам вечер.

Я прижимаюсь к нему плечом, глядя в сторону двери, за которой исчез бывший жених. Почему-то я уверена, что на этом ничего не закончится.

Ночь в поместье плотная и тяжёлая, как мокрое сукно. В коридорах гаснут факелы - один за другим, будто некая невидимая рука срывает с них огонь. Я проверяю постели спящих детей, уже наклонилась, чтобы поправить одеяло на Джасинде, когда в дверь тихо стучат костяшки пальцев.

На пороге - молодой лейтенант из внутренней стражи, щеки блёклые, глаза тревожно блестят.

- Госпожа, простите. - Он говорит почти беззвучно. - Маркграф Треланский не спит. Пишет письма у себя под охраной. И… просит привести из экипажа личный сундук. Ещё… леди Валерика бродит возле северных флигелей. Слуги говорят, она ищет тайный лаз.

Слова, как кусочки льда, осыпают мою спину. Я киваю, опускаю пальцы с края одеяла.

- Не передавайте Аурелию сундук без разрешения вашего господина. - Мой голос шершав после тревоги, но твёрд. - За Валерикой наблюдайте. Без суеты, без шума. Только не пускайте её к детям.

Рыцарь склоняет голову и исчезает в тени.

В кабинете Эймара горят лишь две масляные лампы, бурая латунь отливает мёдом. Он сидит за столом, над бумагами, губы сжаты; только кожаный переплёт кресла тихо потрескивает, когда он переводит взгляд со свитка на пергамент.

Я прикрываю за собой дверь и слышу, как он ровно, почти бесстрастно читает:

- «Если наследник Вестерхольтов не явится на рассветную дуэль, я…» - он швыряет страницу в сторону. Перо на столе подрагивает от резкого движения. - Второе письмо для епископата, третье - личному казначею Валора…

На краю стола лежит ещё один конверт - красный воск, три тёмные лилии втиснуты в печать. Эймар распечатывает, читает молча. Когда глаза его поднимаются, в них режущая сталь.

- Валерика дала ему фальшивые сведения с подписями на полстраницы - клятву, что я держу тебя в колдовских тенетах.

Я смеюсь коротко: звук хрупкий, но очень колючий.

- Треланский играет роль пешки. - Эймар бросает конверт к остальным бумагам. - Отец подталкивает его вперёд, Валерика нашёптывает сзади. Их план прост: превратить личный спор в церковный скандал, втоптать моё имя в грязь.

Я прикусываю губу, пробегаю пальцами по краю стола. Снова думаю о детях: о страхе Алена, о твёрдом молчании Джасинды. Тут же решаю: прежде чем мы кинемся в битву с маркграфом, они должны чувствовать себя в безопасности.

Детская тихонько дышит теплом угасшего камина; окно распахнуто, и луна проливает серебро на подушки. Я крадусь на цыпочках, уверенная, что детей уже сморил сон, но возле подоконника вижу Джасинду. Она сидит, обхватив коленки, словно статуя из тонкой печали.

- Не спится? - шепчу, присаживаясь рядом.

- Снова говорят о ведьмах, - тихо отвечает она. Голос у девочки ровный, но в нём уже не слышно детства. - Если про вас скажут, что вы связались с нечистой силой… нас опять назовут проклятыми. Я боюсь.

Я накрываю её ладонь своей.

- Иногда взрослые называют ведовством всё, чего не понимают. Увидишь: завтра мы покажем, как защищают честь без грязи. Ты не проклята, Джас. И брат твой тоже.

Она кивает, но не спешит улыбнуться. Зато робко прижимается ко мне лбом - позволить себе слабость и поддержку в одном касании.

Час спустя двое гвардейцев ведут меня и Эймара к двери, за которой охраняют Треланского. Запах свечного воска и сырого камня бьёт в лицо, как напоминание, что ночь ещё не закончилась.

Лоскутные тени пляшут по стенам; Аурелий сидит за столом в тёмно-синем халате, волосы растрёпаны, на столешнице - три свитка. Он поднимает взгляд - и вижу: в глазах его красные прожилки, а на губах застыли слова, которые он репетировал полночи.

- Кому пишешь? - голос Эймара низкий, ровный.

- Синоду, палате знати и вашей любезной матушке, - язвит Аурелий и стучит пером по краю чернильницы. - Пусть узнают, что наследник Вестерхольтов подчинён колдовской метке.

Эймар берёт верхний конверт, крутит в пальцах. Алый сургуч блестит в ламповом свете: герб Валора Вестерхольта.

- Твой союзник первым бросит тебя волкам, - произносит он, и каждое слово будто капает ртутью. - Валор не любит свидетелей.

- Он держит слово. В отличие от некоторых, - бросает Треланский.

- Ты такой простой, честное слово! - добавляю я сладким тоном, подходя ближе. – Что-то ты не спешил искать меня, когда я исчезла, Аурелий.

Он дёргается, но слова вязнут. Я вижу - в нём впервые просыпается сомнение: действительно ли он пешка, или всё ещё может диктовать условия?

Эймар кладёт письмо обратно, обращается к стражникам:

- Пусть господин маркграф отдыхает под охраной. На рассвете ему потребуется твёрдая рука, чтобы держать пистолет.

Именно в этот момент, словно подтверждая наши опасения, по коридору проносится шорох. Стража подводит нас к узкой винтовой лестнице, и мы спускаемся в старый служебный проход.

Подвал пахнет влагой и гнильём. На полу валяется обуглённая решётка: кому-то понадобилось её выломать. Внизу - тоннель, где дрожит зелёное мерцание.

В тени шатается Валерика. Её рука сияет проклятым светом, кожа дымится. Под платьем на цепочке висит кожаный мешочек - ритуальный амулет. Она поднимает глаза, находит щель в решётке, видит Аурелия, которого привели стражники вслед за нами, - и хриплым шёпотом прокатывает угрозу:

- Если ты не сделаешь выстрел на рассвете… умрём оба. Наш союз скреплён кровью.

Когда руна гаснет, и тень Валерики растворяется в глубине, Аурелий бледнеет, лицо становится восковым. Я смотрю, как он цепляется за каменную стену пальцами, и понимаю: дуэль уже не про тонкую чопорную честь. Теперь это ловушка колдовства и чужой политики.

До рассвета остаётся меньше четырёх часов. Мы ещё не знаем, какую цену назначит ночь за оскорблённую честь - но точно знаем, что платить придётся всем.

Двор ещё спит в предрассветной серой тишине, когда в оружейной рождаются два орудия смерти. Плотный, мрачный оружейник Герхард выносит дуэльные пистолеты на стол. Струйка масляного дыма терпко впивается в ноздри.

Я задерживаюсь в дверях и смотрю два ружья‑близнеца. Их бронзовые затворы отполированы до зеркала. Герхард набивает тончайший порох‑«голубушку» в первый ствол. До дуэли остаётся несколько часов.

Из тени появляется Аурелий: шпага на боку, тесьма на камзоле переливается серебром. На лице - гордое упорство боксёрского петуха. Он едва касается пальцами рукояти одного из пистолетов.

- Следите, чтобы порох был чистым, а то наша барыня промышляет скорее колдовской пылью, чем честным оружием.

Я улыбаюсь медленно:

- Колдовская пыль? Забавно. Я думала, единственный порошок, которым вы интересуетесь, - это блёстки на ваших эполетах.

Герхард кашляет, пряча смешок. Аурелий дёргает губой, но молчит.

Вскоре оружейник добирается до второго пистолета - того, что предназначен для Эймара. Он высыпает пороховую мерку, и тут в сиянии фонаря вспыхивает мутно‑бирюзовый отсвет. Мастер хмурится, чуть пригибается, проводит по порошку пальцем.

- Да чтоб меня! - шепчет он, - здесь не только селитра и уголь…

Я наклоняюсь. Сухие крупинки будто липнут к коже, оставляя еле заметный зелёный мазок. Ведьмин краситель - ингумир, вызывающий микровзрыв и вспышку яда при выстреле.

Герхард опечатывает бумажной пломбой ствол, и тайком подаёт мне знак: «Храните молчание, пока не будет хозяина дома».

Зал окутан запахом бычьей кожи и свечного сала. Аурелий выписывает вызов под надзором писаря: две странички цветистых угроз, подпись о «незапятнанной чести» - и декларация места: поле у старой часовни, «там, где земля святая».

Он протягивает перчатку мне - не Эймару - с театральным поклоном:

- Передай своему любимому супругу. И убедись, что он сумеет держать оружие без ведьмовских чар.

- Обязательно, - улыбаюсь. – А ты следи, чтобы маникюр не порвал перчатку.

Аурелий моргает, но перчатку всё‑таки выпускает. Перо нотариуса скрипит резолюцией, и глашатай объявляет: - рассвет, пятый час, старый храм.

Я ухожу, держа тонкую перчатку двумя пальцами. Мне противно держать её в руках.

Вечер обрушивает на поместье пурпурный свет, и тревога в детской тлеет жарче, чем дрова в камине. Ален почти не ест и словно вслушивается, как скрипит каждая доска. Я сажусь рядом, ладонь на его волосах.

- Он точно справится, - улыбаюсь я, гладя Алена по голове. - А мы с вами будем рядом, когда он вернётся.

Джасинда слушает молча, глаза её блестят, как тёмный янтарь. У самой дверцы стоит Дэйдра, сжимая крошечную деревянную кошку.

- Скажи, мам, - шепчет она, - папа ведь победит так же, как прошлой ночью?

- Лучше, - отвечаю. - Без чар и без страха.

Когда дети, наконец, засыпают, я иду к старому кабинету у башни. Там, у высокого огня, Эймар проверяет дорожные сапоги и смазывает ствол своего пистолета чистым порохом. Я тихо кладу ему на ладонь бумажную пломбу Герхарда.

- В пистолете был ингумир, - шепчу.

Глаза Эймара темнеют.

- Это Валерика. Она решила, что пуля с проклятием будет надёжнее.

Он берёт мою руку, скользит пальцами по запястью, где тепло золотится метка.

- Я не хочу, чтобы ты была там, - говорит он, пристально глядя в глаза. - Если что‑то пойдёт не так…

Я качаю головой:

- У меня последние восемь лет всё «не так». На рассвете я буду рядом, иначе смысла в метке нет.

Он вздыхает, снимает перчатку и медленно протягивает мне свой перстень с геральдическим драконом. Аккуратно вкладывает в мою ладонь.

- Если я не вернусь… - шёпотом.

- Вернёшься, - перебиваю. - Но кольцо я сохраню. Чтобы было чем дать тебе по лбу, когда победишь!

Мы улыбаемся оба, и в этой улыбке нет ни истерики, ни безнадёги - только тихий огонь, который хочется беречь.

За полночь коридоры выдыхаются остатками свечного дыма. Я уже собираюсь уйти, чтобы хоть ненадолго сомкнуть глаза, как гвардеец подзывает жестом к боковому окну. На внутреннем дворе мелькают две фигуры.

Первая - слуга Валора: высокий, худой, с фонарём под плащом. Вторая - Аурелий, в халате поверх сорочки. Слуга протягивает ему что-то маленькое, и длинный пергамент с печатью совершенно чёрного воска. Потом слуга исчезает под аркой боковой галереи - будто растворяется в воздухе, оставив за собой струйку болотной прохлады.

Я вжимаюсь в тень. Сердце стучит громче, чем гул в ушах. Вскидываю глаза к башне: на балконе силуэт Эймара - он тоже видел это.

Его пальцы сжимают перила так, словно могут раздробить его.