Глава 22

Над городом повисла мёртвая, оглушающая тишина. Она продлилась всего несколько ударов сердца, но мне показалась ледяной вечностью. А потом город закричал.

Многоголосый крик, разрывающий душу вой тысяч людей, у которых разом, в одно жуткое мгновение, вырвали из груди сладкую, обезболивающую вату и заставили почувствовать всё. Всю боль, всё горе, всю беспросветную тоску, которые копились в них неделями под действием колдовства. Мужчина, ещё минуту назад с блаженной улыбкой отдававший стражнику свой последний медяк, вдруг рухнул на колени и зарыдал, как ребёнок, вспомнив, что его дети не ели уже третий день. Женщина, напевавшая весёлую песенку о вечном счастье, с ужасом дотронулась до пустых мочек ушей и закричала, осознав, что отдала последние серьги, доставшиеся ей от покойной матери.

Город Счастья умирал в агонии, и на его месте рождался Город Боли. Люди кричали, плакали, бились в истерике, смотрели на свои пустые руки и разграбленные дома. Сладкий дурман рассеялся, и жестокая, уродливая реальность обрушилась на них, как ледяная лавина с гор.

— Ната, что это с ними? — испуганно пропищал Шишок, выглядывая из-за моего плеча. Его лапки-веточки дрожали. — Почему они все плачут? Плохой дядя ведь умер! Они должны радоваться!

— Они проснулись, Шиш, — прошептала я, чувствуя, как по щекам бегут горячие слёзы. Я сама не знала, отчего плачу — от жалости к ним или от ужаса перед тем, что натворила. — Я хотела, чтобы они проснулись… но я не думала, что пробуждение будет таким страшным.

Огромный серый волк стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша. С его клыков всё ещё капала тёмная кровь поверженного колдуна. Он казался совершенно растерянным. Его ярость, его единственная цель, то, что вело его всё это время, была мертва. Он медленно обвёл взглядом рыдающую толпу, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на недоумение. Он не понимал их горя. Он был лишь орудием мести, а месть свершилась.

— Уходим, — твёрдо и настойчиво сказал Фёдор, хватая меня за руку. Его ладонь была как железо. — Быстро. Пока они не нашли нового виноватого в своих бедах.

Волк, будто услышав его, встряхнулся, отряхивая с густой шерсти капли чужой крови. Он больше не смотрел на обезумевших людей. Он развернулся и медленно, тяжело ступая, побрёл прочь с площади, к пролому в стене, через который мы и сами сюда попали.

И тут один из горожан, тот самый купец, что рыдал на коленях, поднял на волка свои красные, опухшие от слёз глаза. Его лицо исказилось от внезапной, слепой ненависти.

— Вот он! — закричал он, указывая на волка дрожащим пальцем. — Это он! Чудовище! Он убил нашего спасителя! Учитель дарил нам покой и счастье, а этот зверь принёс нам только боль!

Толпа замерла. Тысячи заплаканных, полных страдания глаз устремились на уходящего волка. Их горе, их отчаяние, их невыносимая боль — всё это в одно мгновение нашло выход. Им нужен был враг. И они его нашли.

— Убить зверя! — взревел кто-то в толпе.

— Он украл наше счастье!

— На вилы его!

— Убить!

Толпа взревела страшнее любого зверя. С рёвом ненависти, люди хватали всё, что попадалось под руку: камни с мостовой, обломки досок, кто-то вытащил из-за пояса топор, кто-то побежал в свой дом за вилами. Их слепое обожание колдуна сменилось такой же слепой, испепеляющей ненавистью к его убийце.

— Поздно, — выдохнул Фёдор, силой увлекая меня за собой в тень деревьев. — Это больше не наше дело. Уходим, Ната!

Но я не могла отвести взгляда от волка. Он спас нас. А теперь его собиралась растерзать обезумевшая толпа, которую он, по сути, тоже спас от лживого чародея.

Золотистое, приторное марево над городом окончательно рассеялось. Люди, только что очнувшиеся от сладкого дурмана, видели перед собой лишь две вещи: растерзанное, неузнаваемое тело того, кого они считали своим спасителем, и огромного, окровавленного монстра, который был тому виной. Их горе, острое и свежее, требовало отмщения.

— Убить его! — ревела толпа, превращаясь в единый, обезумевший организм, движимый лишь одним желанием — уничтожить причину своей новой боли.

Они набросились на волка, как стая голодных шакалов. Он был огромен и силён, но он был один против сотен. А главное — он был измотан. Битва с механическими патрулями и последняя, яростная схватка с колдуном отняли у него почти все силы. Он отмахивался от нападавших могучими лапами, но не атаковал в ответ. Он лишь пытался уйти, прорваться к спасительному лесу. Но в него уже летели камни, в бока ему тыкали вилами, а какой-то мужик с безумными глазами раз за разом пытался ударить его топором по спине.

— Мы не можем его бросить! — закричала я, вырываясь из стальной хватки Фёдора. — Он же спас нас!

— Ната, это самоубийство! Их слишком много! — рыкнул охотник, но я его уже не слушала.

Я лихорадочно шарила в своей сумке, вытаскивая всё, что могло нам помочь. Несколько мешочков с вонючей смесью, которые я готовила для диверсии на мельнице. Этого было до смешного мало, но другого у меня не было.

— Фёдор, прикрой! — крикнула я и, размахнувшись, швырнула первый мешочек прямо в самую гущу толпы. Вслед за ним полетел второй, третий.

Едкий, тошнотворный дым окутал людей. Они закашлялись, зачихали, их строй на мгновение дрогнул. Этого было достаточно.

— Сюда! — закричала я волку, отчаянно махая рукой и указывая на пролом в стене.

Он услышал. Или просто увидел единственный путь к спасению. Собрав последние силы, он сделал мощный рывок, раскидывая людей, как деревянные кегли, и прорвался сквозь кольцо. Мы бросились за ним, увлекая за собой растерянных охотников. В спину нам неслись проклятия и летели камни.

Мы бежали по лесу, почти ничего не видя в темноте, ориентируясь на тёмные капли крови, которые волк оставлял на траве и мху. Он был тяжело ранен. Наконец, в небольшой, скрытой от посторонних глаз лощине, мы нашли его. Он лежал на боку, тяжело и хрипло дыша, и из нескольких глубоких ран на его спине и боках сочилась тёмная кровь.

— Он умирает, — прошептал Яшка, один из охотников, с ужасом глядя на огромного зверя.

Я осторожно подошла ближе. Волк поднял на меня свои жёлтые, полные невыносимой боли глаза. И тут с ним начало происходить что-то невообразимое. Его огромное тело затрясло в страшных конвульсиях. Раздался жуткий треск ломающихся костей, который заставил меня содрогнуться. Он заскулил, но уже не звериным, а человеческим, полный страдания голосом. Его тело начало меняться, уменьшаясь в размерах. Густая серая шерсть втягивалась в кожу, могучие лапы вытягивались, превращаясь в человеческие руки и ноги, морда укорачивалась, теряя свою звериную форму.

Через минуту, показавшуюся нам вечностью, на земле лежал уже не волк, а совершенно нагой, бородатый мужчина лет сорока. Он был весь в крови, грязи и глубоких ранах, а из одежды на нём остались лишь жалкие, истлевшие клочья чего-то, что когда-то было богатым княжеским кафтаном.

Мы стояли, оцепенев, не в силах вымолвить ни слова. Мужчина с трудом приподнялся на локте, и его глаза, уже не жёлтые, а обычные, серые, полные бесконечной усталости и боли, посмотрели прямо на меня.

— Иван… — прохрипел он, и его губы тут же покрылись кровавой пеной. Он закашлялся, и я, очнувшись от ступора, бросилась к нему, доставая из сумки склянки с целебными отварами Аглаи.

— Тише, не говори, — прошептала я, смачивая тряпицу в отваре и осторожно прикладывая к его ранам.

— Я должен… — он с трудом перевёл дух. — Я был князем… этих земель… Этот колдун, Сладомир… он отнял у меня всё… жену, детей, мой народ… Он отравил их разум своими сладкими речами, а меня… меня он проклял. Превратил в зверя, чья ярость питалась его присутствием. Я мог быть человеком лишь вдали от него. Но стоило ему оказаться рядом… ярость брала верх. Сегодня… сегодня я наконец-то смог его достать.

Он снова закашлялся, и его глаза начали медленно закрываться.

— Спасибо… — прошептал он, теряя сознание.

Я смотрела на него, на этого сломленного, проклятого князя, который спас нас, и понимала, что наша история только что сделала новый, совершенно неожиданный и пугающий поворот. Враг был мёртв, но война, кажется, только начиналась.

* * *

Князь Иван очнулся, когда серое рассветное небо только-только начало прогонять ночную темень. Его пробуждение было не резким рывком, а медленным, тягучим возвращением из глубокого, мутного омута беспамятства. Некоторое время он просто лежал, уставившись невидящим взглядом в закопчённый потолок охотничьей избушки. Я, задремавшая на полу у его лавки, тут же почувствовала это и подняла голову. Наши взгляды встретились.

— Где я? — прохрипел он. Голос, ослабший от ран, всё равно звучал властно, с привычными повелевающими нотками.

— В безопасности, — тихо ответила я, осторожно поднося к его губам деревянную кружку с тёплым, горьковато пахнущим отваром. — Пейте. Вам нужны силы.

Он послушно отпил несколько глотков, морщась от непривычного вкуса. Затем, с видимым усилием, приподнялся, опираясь спиной о бревенчатую стену. Фёдор, дремавший у входа, подобно верному псу, тут же вскочил на ноги. Его огромная ладонь сама собой легла на рукоять топора, висевшего на поясе.

Иван медленно обвёл взглядом нашу разношёрстную компанию: меня, хмурого и напряжённого Фёдора, Яшку, который спал в углу, укрытый старым тулупом, и молчаливого Прокопа, застывшего тенью у стены.

— Вы спасли меня, — произнёс он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение факта. — Зачем?

— Вы первым спасли нас, князь, — просто ответила я, пожимая плечами.

Кривая, полная горечи усмешка тронула его потрескавшиеся губы.

— Я спасал не вас, знахарка. Я убивал его. Это было единственное, что имело значение.

Он с каким-то странным, отстранённым любопытством посмотрел на свои руки. Обычные человеческие руки, покрытые сетью застарелых шрамов и свежих, кровоточащих царапин.

— Теперь он мёртв. И я снова человек. Только какой в этом толк? — в его голосе зазвенел металл. — Мой народ либо погиб, либо обезумел от горя и фальшивого счастья. Мои земли разорены. А у этого колдуна, как я слышал, есть братья. Такие же, как он. Они уже расползаются по всему княжеству, словно ядовитые пауки, и будут плести свои сладкие сети в других городах.

Он в упор посмотрел на меня, и его тяжёлый, пронзительный взгляд, казалось, буравил меня насквозь.

— Я слышал, о чём ты говорила в городе. Противоядие. Лекарство. Это всё пустая болтовня. Твои методы не сработают. Я видел, как ты пыталась их образумить. И видел, как они в ответ швыряли в тебя камни. Этих людей не спасти, пока они сами этого не захотят. А они не захотят! Счастье, пусть даже фальшивое, — слишком сладкий яд, чтобы отказаться от него добровольно.

Он говорил жёстко, рубил слова, словно топором. И каждое его слово больно било по мне, по моей вере, по моей надежде. Я чувствовала, как внутри всё сжимается от бессилия и обиды.

— Единственный способ победить эту заразу — вырезать её, — продолжил он, и глаза его потемнели. — Полностью. Без капли жалости и тени сомнения. Я найду и убью остальных братьев этого ублюдка. Одного за другим. Я вырву их с корнем, сожгу их гнёзда дотла и развею пепел по ветру. А ты… — он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза, — ты можешь сделать для меня только одно. Не мешать.

В маленькой избушке повисла тяжёлая, звенящая тишина. Фёдор напрягся всем телом, готовый в любой момент броситься на мою защиту. Но я едва заметно качнула головой, останавливая его.

Я смотрела на Ивана, на этого сломленного, одержимого жаждой мести человека, и в голове вдруг всплыли слова Яги, сказанные мне давным-давно в её избушке на курьих ножках: «В мире должно быть Равновесие, дитя. На каждую силу найдётся противовес. На каждую жизнь — смерть. На каждое созидание — разрушение».

Я всегда считала себя созиданием. Целительницей. Той, кто несёт жизнь, помогает, лечит. А в нём, в Иване, я видела лишь слепое, яростное разрушение. Но сейчас, глядя в его горящие праведным гневом глаза, я вдруг поняла. Его звериная ярость и жажда мести — это не зло, а тоже часть мироздания. Тот самый противовес, сила разрушения, которая была необходима, чтобы уничтожить неестественное, лживое созидание Сладомира. Его «счастье» было болезнью, раковой опухолью на теле мира. А Иван был безжалостным хирургическим ножом, который эту опухоль вырезал. Настоящий санитар леса. Грубо, кроваво, но единственно возможным способом.

Мой путь — лечить то, что останется после. Его путь — устранять саму причину болезни. Мы были двумя сторонами одной медали. Двумя силами, которые могли либо уничтожить друг друга, либо, объединившись, восстановить равновесие.

— Хорошо, — сказала я тихо, но так твёрдо, что сама удивилась.

Фёдор изумлённо ахнул за моей спиной. Иван удивлённо вскинул брови.

— Я не буду тебе мешать, князь, — продолжила я, медленно поднимаясь на ноги и расправляя плечи. — Ты — меч, который рубит головы гидре. А я буду той, кто прижигает раны, чтобы новые не выросли. Ты будешь убивать колдунов. А я буду создавать лекарство, чтобы спасти тех, кого они успели отравить. Мы пойдём разными дорогами, но цель у нас будет одна.

Я протянула ему руку. Не для рукопожатия, а скорее как символ. Символ нашего странного, страшного союза.

Он долго смотрел на мою ладонь, потом перевёл взгляд на моё лицо. В его суровых, измученных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он не пожал мою руку. Он просто медленно, с трудом, но твёрдо кивнул.

— Договорились, знахарка, — прохрипел он.

В этот холодный, промозглый рассвет в маленькой охотничьей избушке, затерянной в лесах, родился новый, самый странный и, возможно, самый опасный союз в этом мире. Союз целительницы и убийцы. Союз созидания и разрушения. И я почему-то чувствовала, что только так, вместе, у нас есть шанс победить в этой войне.