Глава 21

Мы вырвались из города, словно стая затравленных волков из горящего леса. Грязные, оборванные, в синяках и ссадинах, мы несли на себе не только пыль столичных улиц, но и липкий, тошнотворный запах чужого страха. Фёдор, не сбавляя шага, тащил меня за руку, его хватка была железной. Мы бежали, пока лёгкие не начало жечь огнём, а ноги не превратились в вату. Только тогда он позволил нам рухнуть в спасительную, пахнущую хвоей и сыростью тень ельника, где мы оставили наш скромный лагерь.

Один из охотников, совсем молодой парень по имени Яшка, глухо стонал, прижимая ладонь к рассечённой голове. Кровь уже запеклась, но рана выглядела дурно. Второй, Прокоп, угрюмый и неразговорчивый мужик, пытался неуклюжими, дрожащими пальцами приладить ему повязку из куска холстины. Его руки, привыкшие к топору и ножу, сейчас предательски тряслись.

— Я же говорил! — зарычал Фёдор, мечась по небольшой поляне, как медведь-шатун. Он не смотрел в мою сторону, но я чувствовала, как каждое его слово, тяжёлое и острое, летит прямо в меня. — Говорил, что это чистое безумие! Лезть в пасть к змею! Зачем⁈

— Я должна была, — прошептала я, с трудом приподнимаясь на локте. Всё тело ныло, а щека, куда угодило гнилое яблоко, брошенное кем-то из толпы, горела огнём. Но физическая боль была ничем по сравнению с той, что разверзлась внутри. Там, где ещё утром жила робкая надежда, теперь была лишь холодная, унизительная пустота. — Я достала то, за чем пришла.

Дрожащей рукой я извлекла из своей сумки небольшую склянку с мутной, переливающейся золотом жидкостью и маленький холщовый мешочек, от которого исходил тонкий цветочный аромат. Моя жалкая добыча. Моя единственная, крохотная победа в этом разгромном поражении. Я положила их на мох перед собой. В полумраке они казались бесполезными побрякушками.

— Образцы! — Фёдор криво усмехнулся, и в его усмешке было больше горечи, чем злости. — И что толку от них, Ната? Нас теперь выследят и прикончат, как куропаток в силках! Этот их Сладомир, он же не дурак. Он знает, что мы были в городе. Он этого так не оставит. И пришлёт он за нами не этих своих ряженых гвардейцев, а натравит на нас железных тварей Князя.

— Он прав, — прохрипел Яшка, морщась, когда Прокоп туже затянул повязку. — Я сам слышал… Когда мы бежали… Этот лязг. Ни с чем не спутаешь. Механические патрули уже прочёсывают лес.

Паника, которую я с таким трудом держала в узде, ледяными иглами впилась в сердце. Дышать стало трудно. Фёдор был прав. Мы слишком задержались. Мы подошли очень близко к логову врага, и теперь он учуял наш запах.

— Что же делать? — тоненько пропищал Шишок, высовывая из сумки свою любопытную мордочку. Он всё это время сидел тихо, как мышь под веником, но теперь его глазки-бусинки испуганно забегали. — Ната, ты ведь что-нибудь придумаешь? Ты же у нас самая умная! Ты всегда что-то придумываешь!

— Я не знаю, — честно выдохнула я, и это простое признание в собственном бессилии ударило сильнее любого оскорбления. Я уронила голову на колени, пряча лицо в ладонях. Слёз не было, только пустота. Я проиграла. Моя хвалёная «дикая сила» оказалась бесполезной против толпы и унижения. Мой хитроумный план рассыпался в прах. Я привела этих людей сюда, пообещав им правду, а вместо этого подставила их под удар бездушных железяк.

Внезапно Фёдор замолчал. Его тяжёлые шаги замерли. Он подошёл и беззвучно опустился на корточки прямо передо мной.

— Это не твоя вина, — сказал он неожиданно тихо, и его голос, обычно рокочущий, стал глухим и хриплым. — Ты сделала то, что считала нужным. Полезла в пасть к волку, чтобы спасти всё стадо. Это мы… мы должны были тебя лучше прикрыть. Мы не справились.

Он протянул свою огромную, покрытую мозолями и шрамами ладонь и очень неуклюже, почти робко, погладил меня по волосам. Так гладят маленьких, напуганных детей или трусливого щенка. И от этого простого, неловкого жеста плотина внутри меня рухнула. Я зарыдала. Горько, беззвучно, сотрясаясь всем телом и вжимаясь в свои колени. Я плакала от бессилия, от стыда, от страха за этих людей, которые поверили мне, простой девчонке, и пошли за мной, возможно, на верную смерть.

— Хватит слёзы лить. Уходить надо, — твёрдо произнёс Прокоп, заканчивая перевязку. Его голос прозвучал как скрип несмазанной телеги, но он отрезвлял. — Прямо сейчас. Пока кольцо не замкнулось.

Фёдор кивнул. Он убрал руку и поднялся. Когда я посмотрела на него сквозь пелену слёз, я снова увидела в его глазах ту холодную, сосредоточенную ярость, которая делала его лучшим охотником в этих краях.

— Собираемся. Живо. Уходим на север, к Гнилым топям. Там их железяки увязнут по самые уши.

Мы собрали наши скудные пожитки за считанные минуты. Я бережно убрала склянку и мешочек с цветами в самые недра сумки. Моя единственная надежда. Отступать было стыдно и горько, но оставаться здесь было равносильно самоубийству. Мы двинулись в путь, превратившись в серые, безмолвные тени в густеющих лесных сумерках. Но я не могла отделаться от жуткого чувства, что за нами уже наблюдают. И у этих глаз нет ни души, ни жалости.

* * *

Мы неслись сломя голову. Не шли, а именно летели, петляя между деревьями, как стая перепуганных зайцев. Лес вокруг стремительно темнел, превращаясь в жуткий лабиринт из чёрных стволов и корявых, цепких теней. Мне всё время казалось, что за спиной раздаётся противный лязг металла и злобное шипение пара, но, может, это просто страх играл с моим воображением.

— Ната, они близко! Я их чую! — пищал из сумки Шишок, дрожа всем своим крошечным тельцем. — У них лапы железные, холодные, фу!

Западня захлопнулась так резко, что я чуть не врезалась в широкую спину Фёдора. Мы выскочили на небольшую, залитую лунным светом поляну, и в тот же миг из-за деревьев со всех сторон выпрыгнули они. Механические патрули Железного Князя. Пять огромных, как телята, железных волков с горящими красными лампочками вместо глаз. И с десяток юрких, собранных из тусклой меди лисиц, которые бесшумно, словно призраки, окружили нас, отрезая все пути к отступлению.

— К бою! — рявкнул Фёдор, и его голос утонул в оглушительном скрежете и лязге десятков металлических лап, шагающих по лесной подстилке.

Фёдор и Прокоп, прижавшись спинами друг к другу, стали центром этого механического урагана. Топор охотника и нож его товарища со скрежетом отскакивали от бронированных корпусов, высекая искры, но оставляя лишь неглубокие царапины. Яшка, ослабевший от недавней раны, едва держался на ногах, отмахиваясь от наглых лис коротким мечом.

Я в отчаянии протянула руки, пытаясь нащупать свою силу, направить её на ближайшего волка. Но это было всё равно что пытаться силой мысли сдвинуть гору. Металл был мёртв. Он не отзывался, не пульсировал жизнью, как дерево или камень. В нём была только пустота.

Одна из лис, ловко увернувшись от выпада Фёдора, проскочила мимо него и бросилась прямо на меня. Я вскрикнула, инстинктивно выставляя перед собой руки. В последнее мгновение из моей сумки, как колючее ядро, вылетел Шишок.

— Получай, железяка ржавая! — взвизгнул он и вцепился механической твари прямо в красный глаз-датчик.

Лиса зашипела, замотала головой, отбрасывая его в сторону, как назойливую муху. Моё сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Шишок! — закричала я, но мой крик потонул в новом лязге. Другой волк, отшвырнув Прокопа мощным ударом корпуса, прыгнул на меня, пригвоздив к земле. Его огромная металлическая лапа с острыми, как бритва, когтями впилась в моё плечо, а из открытой пасти пахнуло горячим паром и машинным маслом. Два красных глаза-лампочки бездушно уставились мне в лицо. Ну вот и всё, пронеслось в голове.

И тут лес взорвался яростным, первобытным рёвом.

Казалось, крик принадлежал самой природе. От этого рёва задрожала земля, а с деревьев посыпались листья. Из чащи на поляну вылетела огромная серая тень. Это был волк. Но он был размером с хорошего быка, а его глаза горели не красным огнём механизмов, а жёлтым, неистовым пламенем живой, неукротимой ярости.

Он даже не посмотрел в нашу сторону. Его целью были железные твари. Первого механического волка он снёс на полном скаку, и тот с визгом и скрежетом отлетел в сторону, разваливаясь на дымящиеся части. Второй попытался вцепиться ему в бок, но огромный волк просто схватил его своими чудовищными челюстями и с лёгкостью, будто это была сухая ветка, перекусил пополам.

Механические лисы бросались на него со всех сторон, но он смахивал их ударами могучих лап, разрывая медные корпуса в клочья. Это была настоящая расправа. Первобытная ярость против холодного, бездушного металла. И ярость побеждала с разгромным счётом. За пару мгновений вся поляна была усеяна обломками дымящихся, искрящих механизмов.

Последний железный волк, тот, что всё ещё прижимал меня к земле, отпустил меня и развернулся к новому врагу. Но он не успел сделать и шага. Серый гигант одним прыжком настиг его и вонзил свои клыки ему в загривок. Раздался оглушительный треск, посыпались искры, и механизм затих, превратившись в груду мёртвого железа.

Мы стояли, оцепенев от ужаса и изумления. Волк, тяжело дыша, стоял посреди поляны, усеянной обломками его врагов. С его клыков капало тёмное машинное масло. Он медленно повернул свою огромную голову и посмотрел в сторону города. Его жёлтые глаза горели чистой, концентрированной ненавистью. Он не видел нас. Мы были для него не важнее муравьёв под ногами.

И затем он побежал прямо к стенам Медовухи. Мы, как заворожённые, выбежали из леса вслед за ним, чтобы увидеть невероятное.

Волк не стал искать ворота. Он добежал до стены, оттолкнулся от земли и в одном, невозможном, нарушающем все законы мироздания прыжке перемахнул через неё, исчезнув в городе.

Через мгновение оттуда донёсся полный ужаса и изумления крик сотен людей. А затем — пронзительный, полный нечеловеческого страха визг, в котором я с содроганием узнала голос Сладомира.

Мы подбежали к пролому в стене, оставленному одним из разбитых волков, и заглянули внутрь. На центральной площади, на глазах у застывшей в ужасе, всё ещё улыбающейся толпы, разворачивалась последняя сцена этой драмы. Огромный серый волк прижал к земле прекрасного, как ангел, Сладомира. Чародей кричал, пытался сотворить какое-то заклинание, но его магия была бессильна против этой первобытной мощи.

Бой был коротким и жестоким. Волк не стал долго играть со своей жертвой. Он просто опустил свою чудовищную пасть и одним движением разорвал колдуна на части.

Над городом повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием волка-гиганта. А потом случилось самое невероятное. Золотые нити, которые я видела в зеркальце, нити, связывающие паука с его жертвами, с треском лопнули. И тысячи жителей Медовухи одновременно закричали. Это был крик боли, отчаяния и ужаса людей, к которым внезапно, разом, вернулись все их страдания. Город Счастья в одно мгновение превратился в Город Боли.