Глава 20

Я выскользнула из таверны, чувствуя себя мышонком, который едва унёс ноги от кота. Ноги подкашивались, а в голове всё ещё стоял тот жуткий образ из зеркальца Кощея. Огромный, раздувшийся паук, что плёл свою золотую паутину из человеческих душ. Теперь я знала, с кем имею дело. И от этого знания становилось только хуже.

Сладкий, приторный запах, который раньше просто вызывал лёгкое раздражение, теперь казался мне почти осязаемым. Он был липким, как паутина, цеплялся за одежду, забивался в нос и, казалось, даже скрипел на зубах. Но теперь этот запах стал моим единственным проводником. Моя сила, обострённая до предела ужасом и злостью, больше не просто чувствовала его — она видела его. Я отчётливо видела, как тончайшие, почти невидимые золотистые ниточки этого аромата тянутся по улицам, сплетаются в ручейки и сливаются в один мощный поток, ведущий прямо к источнику заразы.

— Куда мы идём? — испуганно пропищал Шишок из своей сумки. Он, кажется, тоже чувствовал, что дело пахнет жареным, причём в самом прямом смысле. — Ната, у меня от этого запаха все иголки слипаются! Давай уйдём отсюда, а? Может, сначала поедим?

— Мы идём в самое сердце тьмы, Шиш, — прошептала я, ускоряя шаг и стараясь не обращать внимания на его вечное нытьё о еде. — Прямиком в гнездо к нашему пауку.

Золотистый поток запаха привёл меня совсем не к центральному колодцу и не к пекарне, как я думала сначала. Он привёл меня на самую окраину города, к старой, покосившейся водяной мельнице, что стояла прямо на реке, протекавшей через Медовуху. Какое идеальное место! Отсюда отраву можно было легко и совершенно незаметно спускать по течению, отравляя всю воду в городе. Хитро, очень хитро.

Мельница выглядела так, будто её забросили лет сто назад. Её огромное колесо стояло неподвижно, обросшее скользкой зелёной тиной и мхом. Но что-то было не так. Из-за плотно закрытых дверей и заколоченных досками окон доносилось тихое, монотонное гудение. У входа, лениво прислонившись к стене, стояло двое охранников. Самые обычные горожане, мужики в простой крестьянской одежде, но на их лицах застыли такие же блаженные, пустые улыбки, как и у всех в этом городе. Они не держали в руках никакого оружия, а просто стояли, слегка покачиваясь в такт какой-то неслышной музыке, и тихонько напевали всё ту же приставучую песенку о вечном, нескончаемом счастье.

Я спряталась за углом соседнего дома. Я понимала, что просто так мне было не пройти. Нужно было их как-то отвлечь. Быстро, решительно и желательно очень громко. Я сунула руку в свою котомку, где среди мешочков с травами и склянок от Аглаи лежал мой собственный, «химический» арсенал. План созрел в голове мгновенно.

Я достала пустой кожаный мешочек, высыпала в него почти всю соду, что у меня оставалась, добавила туда же щедрую горсть угольной пыли, которую соскоблила со дна котелка, и несколько сушёных, дурно пахнущих грибов-дождевиков. Аглая дала мне их «от моли», но сейчас они послужат другой цели. Затем я достала склянку с самой едкой жидкостью, что у меня была — концентрированный уксус, отлично, тоже подходит.

— Зажми нос, Шиш, — скомандовала я шёпотом. — Сейчас будет очень вонять.

Выглянув из-за угла, я что есть силы швырнула мешочек прямо под ноги «охранникам». И сразу же вслед за ним полетела открытая склянка с уксусом.

Эффект превзошёл все мои ожидания. Уксус пропитал ткань, и внутри мешочка началась бурная химическая реакция. Сода и угольная пыль вскипели, смешались с грибной трухой, и из мешка с оглушительным шипением повалил густой, чёрно-жёлтый, невероятно вонючий дым. Запах отдалённо напоминал тухлые яйца, горелую шерсть и ещё что-то очень мерзкое, что у меня у самой заслезились глаза.

Блаженные улыбки на лицах охранников мгновенно сменились гримасами неподдельного отвращения и удушья. Они начали дико кашлять, размахивая руками и тщетно пытаясь отогнать от себя вонючее облако. Их безмятежность как рукой сняло. Один из них согнулся пополам, и его вырвало прямо рядом с напарником.

Пока они были полностью дезориентированы, я, низко пригнувшись и зажав нос рукавом, метнулась к двери мельницы. Она была заперта на тяжёлый деревянный засов. Я дёрнула его что есть силы — раз, другой. На третий раз старое, подгнившее дерево с треском поддалось, и дверь со скрипом отворилась.

Я скользнула внутрь и на секунду замерла.

Внутри мельницы было темно, пахло сыростью и всё тем же приторным ароматом. Вдоль стен стояли огромные чаны, в которых что-то булькало и светилось мягким, тошнотворно-золотистым светом. В воздухе висела густая пыльца от целой горы розовых цветов, сваленных в углу. Это и был Сладоцвет. А в центре зала, подсвеченный этим жутким золотым сиянием, стоял огромный жёрнов, который медленно вращался с монотонным гудением, перетирая лепестки в липкую кашицу. Эта кашица стекала по специальному жёлобу в один из чанов.

Не теряя ни секунды, я подскочила к куче цветов, схватила несколько штук и сунула их в герметичный мешочек. Потом зачерпнула из чана полную склянку светящейся жидкости и плотно закрыла пробкой. Образцы были у меня. Теперь нужно было уносить ноги.

И тут снаружи раздался крик, похожий на громкий, радостный, почти восторженный возглас:

— Сестра пришла! Она хочет отнять нашу радость! Поможем ей! Поделимся с ней нашим счастьем!

Моя маленькая диверсия привлекла внимание. Весь город теперь знал, что здесь чужак. Я услышала, как по улицам застучали десятки, а может, и сотни ног. Они бежали сюда. Не чтобы убить меня, а чтобы «осчастливить». И от этой мысли кровь застыла в жилах.

Я выскочила из мельницы. Вокруг уже было полно людей. Они бежали ко мне со всех сторон, протягивая руки, с всё теми же жуткими, неестественными улыбками на лицах.

— Не уходи, сестрица! Останься с нами! Будь счастлива!

Это было похоже на самый кошмарный сон. Я бросилась бежать в противоположную сторону, петляя по узким улочкам, которые превратились в настоящий лабиринт. Но город был как живой организм, и он не хотел меня отпускать. Из каждого переулка, из каждого дома выходили всё новые и новые люди, присоединяясь к этой жуткой, счастливой погоне.

Я бежала к городской стене, понимая, что через ворота мне уже не выйти. Забравшись в какой-то тёмный тупик, заваленный пустыми бочками и прочим хламом, я поняла, что попала в ловушку. Дрожащими руками я достала из кармана маленький деревянный свисток — подарок Фёдора. Прижав его к губам, я изо всех сил дунула.

Резкий, пронзительный крик ястреба разорвал приторную тишину поющего города. Сигнал был подан. Теперь оставалось только одно — выжить до прихода помощи.

* * *

Крик ястреба ещё не успел затихнуть в вечернем воздухе, а погоня уже настигла меня. Счастливая, поющая толпа заполнила узкий переулок, отрезая мне все пути к отступлению. Они не выглядели злыми или агрессивными. Наоборот, их лица светились почти святой радостью и состраданием. Счастливчики медленно, но неотвратимо сжимали кольцо, протягивая ко мне руки, будто хотели заключить в тёплые объятия.

— Не бойся, сестрица! Мы не причиним тебе зла! Мы просто поделимся с тобой покоем! — ласково говорила какая-то женщина, делая шаг ко мне.

И в этот момент толпа расступилась, пропуская вперёд своего повелителя. Из-за спин горожан вышел Сладомир. Он больше не улыбался своей чарующей улыбкой. Его прекрасное лицо превратилось в холодную, надменную маску, а в небесно-голубых глазах плескалось ледяное, колючее презрение.

— Глупое, упрямое дитя, — его голос больше не был похож на тёплый мёд. Теперь он звенел, как натянутая стальная струна, и от этого звона хотелось закрыть уши. — Я же предложил тебе присоединиться по-хорошему. Я чувствовал в тебе силу, похожую на мою. Мы могли бы вместе нести этому несчастному миру избавление от страданий. Но ты выбрала путь боли.

— Ты не несёшь избавление! — выкрикнула я, отступая к холодной каменной стене. В руке я до боли сжимала нож, но что толку от него против сотен одурманенных людей? — Ты пожираешь их души, ты мерзкий паук!

Он усмехнулся, и от этой холодной, лишённой всякого веселья усмешки у меня по спине пробежали мурашки.

— Я знаю, кто ты такая. Дикарка из другого мира, которая ничего не понимает в истинной гармонии. Ты думаешь, что твоя жалкая, первобытная магия может что-то мне противопоставить? Ты серьёзно думаешь, что сможешь победить?

Злость и отчаяние захлестнули меня с головой. Я вспомнила его истинный облик, и ярость придала мне сил. Я вскинула руку, концентрируя всю свою волю, всю свою природную, дикую силу, и направила её прямо на него. Я не хотела убивать. Я хотела, чтобы он почувствовал боль, страх, отчаяние — всё то, что он отнял у этих несчастных людей. Я пыталась пробиться сквозь его защиту, достучаться до остатков его души, если она у него вообще была.

Но я наткнулась на пустоту. На абсолютный, ледяной ноль. Моя сила, которая могла крушить железо и исцелять раны, просто исчезла в нём, как капля воды в раскалённом песке. Он был как чёрная дыра, в которой не было ничего — ни души, ни чувств, ни жизни. Его воля была абсолютна и непробиваема.

Он рассмеялся. Громко, издевательски, и этот смех ударил по мне, как хлыстом по лицу.

— И это всё? — спросил он с откровенной, неприкрытой скукой. — Как разочаровывающе.

И по его знаку, по одному лишь лёгкому кивку его головы, толпа бросилась на меня.

Я закричала, выставив перед собой нож, но они не боялись. Они с блаженными улыбками шли прямо на острое лезвие, пытаясь схватить меня за руки, за одежду, повалить на землю. Это было чудовищно. Я не могла их резать. Не могла драться с ними. Это были жертвы, больные, одурманенные люди с пустыми глазами.

Внезапно сзади, со стороны главного входа в переулок, раздался яростный, звериный рёв, который заставил толпу на миг замереть.

— Прочь от неё!

Это был Фёдор. Он и двое его охотников, как три разъярённых медведя, ворвались в толпу, расталкивая людей своими огромными телами. Они встали вокруг меня, образовав живой, надёжный щит.

— Назад! — рычал Фёдор, выставив перед собой короткий охотничий топор. Но он не мог его применить. Как можно ударить топором безоружную женщину, которая с улыбкой пытается тебя обнять и прошептать что-то о вечном счастье?

Горожане на мгновение отступили, но, подгоняемые презрительным смехом Сладомира, снова пошли в атаку. Они не дрались, а просто наваливались всей массой, из задних рядов в нас полетели камни, комья грязи, обломки кирпичей.

— Воровка! — кричала какая-то старуха, швыряя в меня гнилым яблоком, которое шлёпнулось о мою щёку. — Ты хочешь украсть наше счастье!

— Несущая боль! Убирайся! — вторил ей молодой парень, запуская в одного из охотников тяжёлым булыжником.

Началось самое настоящее унижение. Мы не могли драться. Мы могли только защищаться, принимая на себя удары и проклятия. Один из охотников охнул, когда ему в голову попал камень, и по его лицу потекла тёмная струйка крови.

— Уходим! — крикнул Фёдор, больно хватая меня за руку. — Бежим! Здесь нам не победить!

Прорываться назад было ещё тяжелее. Нас били, царапали, в нас плевали. Я спотыкалась, падала, и Фёдор снова и снова поднимал меня, буквально таща за собой. Я бежала, униженная, раздавленная и совершенно растерянная. В ушах стоял издевательский смех Сладомира и радостные крики толпы, которая праздновала свою победу.

Моя хвалёная способность «видеть суть». Моя «вода», которая должна была потушить их «огонь». Всё оказалось бесполезным. Я проиграла. Вчистую.