Глава 19

Спорить со мной было бесполезно, и они оба это поняли. Фёдор, сжав зубы так, что на скулах заходили тугие желваки, лишь молча и мрачно кивнул. Аглая, смахнув слезу кончиком платка, решительно взялась за дело. На следующие два дня её изба превратилась в настоящий штаб, где готовили, наверное, самую странную диверсию в истории этого мира.

Аглая перетряхнула все свои сундуки и полки, вытаскивая на свет божий заветные мешочки и склянки. Она снабдила меня целой россыпью трав от всех мыслимых и немыслимых хворей, несколькими пузырьками с мутными жидкостями, противоядиями широкого спектра действия, как она сказала, и толстым мотком крепкой верёвки. «На всякий случай, дочка, — вздохнула она, — в хозяйстве всё сгодится». Фёдор же, мрачный, как грозовая туча, молчаливо занимался снаряжением. Он наточил мой нож до такой остроты, что им можно было бриться, укрепил подмётки на моих стоптанных сапогах и принёс откуда-то добротный шерстяной плащ тёмно-серого цвета с глубоким капюшоном. «Чтобы в толпе затеряться», — буркнул он, не глядя на меня.

— Я пойду с тобой до самых стен, — отрезал он вечером, когда я, проверив все мешочки и сумочки, была готова выходить. Его голос был твёрд, как камень. — И буду ждать в лесу. Если через три дня ты не вернёшься или не подашь условный знак… я войду в город. И мне будет уже всё равно, счастливые они там или нет.

Я посмотрела в его суровое лицо и лишь кивнула в ответ, чувствуя, как в груди разливается тёплая волна благодарности.

В итоге в наш «небольшой отряд» вошли я, Шишок, который уютно устроился в новой, специально для него сшитой Аглаей сумочке на поясе, и Фёдор с двумя его самыми молчаливыми и надёжными охотниками. Путь до Медовухи прошёл в гнетущем, тяжёлом молчании. Мои спутники были напряжены до предела, каждый их взгляд был натянут, как тетива лука. Я же, наоборот, ощущала странное, холодное спокойствие, будто отстранилась от всего. Я была хирургом, идущим на сложную операцию. Эмоции сейчас — непозволительная роскошь, они только мешают.

Мы разбили лагерь в густом ельнике, в паре вёрст от города. Фёдор проводил меня до самой опушки, откуда уже виднелась дорога.

— Вот, — он сунул мне в руку маленький, искусно вырезанный из дерева свисток. — Если подуешь в него, он издаст крик ястреба. Мы услышим, днём и ночью.

— Хорошо, — я спрятала свисток в карман, чувствуя гладкую, тёплую древесину.

— Ната… — он вдруг шагнул ко мне и неловко, почти робко, обнял. Крепко, но всего на одно короткое мгновение, будто боялся сломать или обжечься.

— Возвращайся, пожалуйста.

— Обязательно, — пообещала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Развернувшись, я решительно пошла по полю к виднеющимся вдали стенам Медовухи.

Город издали выглядел как картинка из сказки. Чистые, выбеленные стены, увенчанные яркими флагами с гербом Железного Князя, сияли на солнце. Ворота были распахнуты настежь, и у них лениво прохаживалась стража в блестящих стальных доспехах. Но что-то было не так. Воздух был неподвижен. Не было ни гомона торговцев, ни скрипа телег, ни криков зазывал, ни лая собак. Над городом плыла тихая, монотонная, мелодичная песня, которую одновременно пели сотни голосов.

Чем ближе я подходила, тем сильнее становилась эта странная, приторная атмосфера. У самых ворот меня встретила не суровая стража, а улыбающаяся женщина с венком из полевых цветов на голове.

— Добро пожаловать в Медовуху, город истинного счастья! — пропела она, и её пустые, радостные глаза уставились куда-то мне за спину. — Проходи, сестрица, приобщайся к нашей общей радости!

Стражники даже не взглянули в мою сторону, продолжая смотреть вдаль со своими блаженными улыбками. Я шагнула за ворота и замерла, поражённая.

— Ой, мамочки… — донёсся из сумочки испуганный писк Шишка. — Ната, тут воняет! Просто жуть!

И он был прав. Воздух был пропитан густым, тошнотворно-сладким запахом, похожим на перебродивший мёд и какие-то незнакомые, дурманящие цветы. От этого запаха слегка кружилась голова и подташнивало. Улицы были идеально чистыми, выметенными до последнего камушка. Вдоль домов стояли кадки с яркими, неестественно пёстрыми цветами. И повсюду были люди. Они неспешно прогуливались, сидели на лавочках, и все, абсолютно все, улыбались. Одинаковыми, блаженными, безмятежными улыбками. Они тихонько напевали ту самую мелодию, которую я слышала издали, — простой, незамысловатый мотив о том, как прекрасно жить в единстве и покое под мудрой рукой Железного Князя.

Я заставила себя натянуть на лицо подобие улыбки и пошла вглубь города, стараясь двигаться так же плавно и неторопливо, как они.

— У них глаза стеклянные, — шептал Шишок, дрожа в своей сумочке. — Как у дохлых рыб. И они все одинаково пахнут. Этой гадостью! Фу! Меня сейчас стошнит прямо в твоей новой сумочке!

Вскоре я увидела сцену, от которой у меня по спине пробежал холодок. На небольшой площади стоял отряд дружинников, а к ним выстроилась аккуратная очередь из горожан. Я присмотрелась. Плотный, зажиточный на вид купец в добротном кафтане с сияющей улыбкой протягивал стражнику тяжёлый кошель с монетами.

— Возьмите, добрые люди, на общее благо! — радостно говорил он. — Мне столько не нужно, когда вокруг столько счастья!

Стражник с откровенной скукой на лице высыпал монеты в большой мешок и кивнул. Следующей была молодая женщина, которая с такой же блаженной улыбкой снимала с ушей и отдавала свои серебряные серьги. За ней — старик-ремесленник, отдававший свои лучшие инструменты. Они отдавали всё, что у них было, и благодарили стражников за то, что те избавляют их от лишнего бремени. Это было чудовищно. Это было хуже любого, самого жестокого грабежа.

Я отвернулась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Мне нужно было найти источник. Центральный колодец? Городская пекарня? Мельница? Я решила начать с места, где люди едят и пьют все вместе. С таверны.

Пройдя ещё пару улиц, я увидела большую вывеску с нарисованной на ней пузатой кружкой, из которой валил пар. «Сладкая чаша». Название говорило само за себя. Идеально.

Я поглубже натянула капюшон и, сделав глубокий вдох, толкнула тяжёлую дубовую дверь. Внутри сладкий запах был ещё гуще, он буквально сбивал с ног, проникая, казалось, под самую кожу. За столами сидели посетители. Они не пили хмельное пиво и не рубились в кости. Они пили из кружек какой-то светлый, золотистый напиток и тихонько пели. Хозяин таверны, румяный толстяк с такой же пустой улыбкой, протирал стойку и подпевал остальным.

Я села за самый тёмный столик в углу, надеясь остаться незамеченной. Но не тут-то было.

— Чего желаешь, сестрица? — тут же подошёл ко мне хозяин, двигаясь с плавной лёгкостью, не свойственной его комплекции. — Отведай нашего медового взвара! Он дарит радость и лёгкость! Каждому гостю — первая кружка за счёт заведения! Во славу нашего мудрого и щедрого Князя!

Он поставил передо мной дымящуюся глиняную кружку. От неё исходил тот самый запах. Вот он. Источник заразы. Прямо передо мной.

Я уставилась на золотистую жидкость, в которой плавали какие-то мелкие розовые лепестки. Моя рука медленно потянулась к кружке. Я знала, что пить это нельзя. Но мне нужно было понять, что это. Я должна была хотя бы попробовать. Хотя бы каплю, чтобы сила могла распознать состав.

— Не смей! — отчаянно прошипел Шишок из сумки так громко, что я испугалась, как бы его не услышали. — Ната, не пей эту гадость! Ты станешь такой же! Глупой улыбающейся рыбкой!

Я замерла, так и не коснувшись кружки. Он был прав. Но как тогда?.. Я медленно огляделась. Все разговоры и пение стихли. Все взгляды в таверне были с улыбкой устремлены на меня. Они ждали, когда я сделаю первый глоток и присоединюсь к их всеобщему, тошнотворному счастью. Я была в ловушке.

* * *

Десятки пар пустых, улыбающихся глаз смотрели прямо на меня. В таверне стало так тихо, что я слышала, как гудит огонь в очаге и как бешено колотится моё собственное сердце, будто пытаясь вырваться из груди. Они все чего-то ждали. Наверное, когда я сделаю глоток их особого взвара и присоединюсь к этому всеобщему, безмятежному безумию. Моя рука застыла на полпути к глиняной кружке. Я чувствовала себя лисой, которая угодила в капкан, сама того не заметив. Одно неверное движение — и он захлопнется, переломав мне лапы.

— Пей, сестрица, не стесняйся! — ласково пропел хозяин таверны, и его улыбка, казалось, растянулась от уха до уха. — Не нужно бояться радости!

Я медленно, очень медленно, словно в густом киселе, начала опускать руку. Мысли в голове метались, как стая испуганных птиц, лихорадочно ища выход. Может, нечаянно пролить кружку? Или сказать, что совсем не хочется пить? Но я понимала, что любой отказ, любое, даже самое крошечное сопротивление здесь, в этом царстве принудительного счастья, будет воспринято как враждебность. Как угроза их идеальному, выверенному мирку.

И в этот самый миг, когда напряжение стало почти невыносимым, тяжёлая дубовая дверь таверны со скрипом отворилась, впуская внутрь прохладный вечерний воздух.

Пение и разговоры, которые и так уже затихли, теперь будто испарились. Все головы, как по команде невидимого кукловода, повернулись ко входу. Я тоже посмотрела туда, отчаянно цепляясь за любую отсрочку, за любое событие, которое отвлечёт от меня их пристальное внимание.

На пороге стоял мужчина.

Он был высок, строен и одет в простой, но удивительно изысканный кафтан светло-серого цвета, который делал его похожим на лёгкий утренний туман. Длинные, русые волосы были небрежно перехвачены на затылке тонким кожаным ремешком. Но поражала не его одежда или гордая стать. Поражало его лицо. Невероятно красивое, с тонкими, правильными чертами, оно буквально светилось таким искренним радушием и добротой, что сердце невольно замирало и откликалось на это всепоглощающее тепло. А глаза… его глаза были цвета чистого летнего неба, и они смотрели на мир с такой глубокой, всепрощающей мудростью и состраданием, что хотелось немедленно упасть перед ним на колени и рассказать обо всех своих бедах, горестях и печалях.

— Друзья мои, — произнёс он, и его голос полился по таверне, словно тёплый, густой мёд. Он был не громким, но таким чарующим и глубоким, что проникал, казалось, в самую душу, успокаивая, убаюкивая, обещая долгожданный покой и надёжную защиту. — Как я рад видеть ваши счастливые лица!

Это был он. Сладомир. Я поняла это ещё до того, как хозяин таверны и все остальные посетители в едином порыве вскочили на ноги и низко, почти раболепно, поклонились ему, как божеству.

— Учитель! — выдохнул хозяин с благоговейным восторгом в голосе.

Сладомир мягко, по-отечески улыбнулся и сделал останавливающий жест рукой.

— Не нужно, друзья мои. Мы все равны в нашем общем, безграничном счастье.

Его взгляд, тёплый и обволакивающий, скользнул по залу и остановился на мне. На единственной, кто не вскочил и не поклонился. Я сидела, вжавшись в свой тёмный угол, и чувствовала себя крошечной мышью под взглядом огромного, сытого, ленивого кота. Но в его глазах не было ни гнева, ни угрозы. Только мягкое любопытство и едва заметная капелька печали.

Он медленно, плавной, скользящей походкой подошёл к моему столу. Все остальные замерли, боясь пропустить хоть слово, хоть жест своего кумира.

— Здравствуй, дитя, — его голос окутал меня, как тёплое пуховое одеяло. — Ты кажешься такой потерянной. В твоих глазах я вижу тревогу и боль. В нашем городе таким чувствам нет места.

Он не спрашивал, кто я и откуда. Он говорил так, будто знал меня всю свою жизнь. Будто я была его заблудшей сестрой, которая наконец-то вернулась домой после долгих, мучительных и бессмысленных скитаний.

— Я… я просто путник, — прохрипела я, с трудом заставляя непослушный язык шевелиться.

— Мы все путники в этом мире, — мудро кивнул он, присаживаясь на лавку напротив меня. Он сделал это так просто и естественно, будто мы были старыми друзьями, встретившимися после долгой разлуки. — Но зачем выбирать путь страданий, когда рядом лежит широкий и светлый путь радости? Зачем снова и снова лечить бесконечные раны, которые наносит этот жестокий мир, если можно просто сделать так, чтобы боли не было? Совсем. Никогда.

Он говорил, а я чувствовала, как моя воля и решимость начинают таять, как воск у горячей печи. Его слова были такими правильными, такими простыми и логичными. В них была ужасающая, соблазнительная правда. Зачем бороться, страдать, сопротивляться, если можно просто сдаться и стать по-настоящему счастливым? Моя цель, моя злость и миссия — всё это казалось теперь глупым, детским упрямством.

— Ната, не слушай его! — донёсся из сумки отчаянный, тоненький писк Шишка. — Он тебя заговаривает! Он как тот змей из сказки, что усыпляет своими речами!

Писк моего маленького друга прозвучал в голове, как удар набатного колокола, вырывая меня из сладкого, липкого дурмана. Я встряхнулась и опомнилась. Вспомнила про подарок Кощея, и слова, которые он сказал мне перед самым уходом, всовывая в руку маленький, тёмный, отполированный до зеркального блеска кусочек обсидиана. «Если встретишь того, чьи слова слаще мёда, а глаза честнее неба, посмотри на него через это стёклышко. Оно не лжёт».

Нужно было действовать быстро. Я, стараясь, чтобы мои движения выглядели как можно более естественными, полезла в свою котомку, будто что-то там ищу.

— Что ты ищешь, дитя? — ласково спросил Сладомир. — Успокоение? Оно не в вещах. Оно здесь. — Он приложил ладонь к своей груди.

Я нащупала и вытащила зеркальце. Оно было холодным, как лёд. Притворившись, что хочу поправить выбившийся из-под капюшона локон, я поднесла его к лицу и украдкой, искоса, взглянула на отражение Сладомира.

На одно короткое, тошнотворное мгновение мир пошатнулся, и пол ушёл из-под ног.

В зеркале не было прекрасного мужчины. На лавке напротив меня сидело чудовище. Огромный, раздувшийся, как утопленник, паук. Его тело было покрыто редкой серой щетиной, а вместо двух добрых глаз на меня смотрели восемь маленьких, чёрных, абсолютно безэмоциональных бусинок. Его красивый рот в отражении превратился в щёлкающие, покрытые мерзкой слизью жвала. Он не говорил. Из его челюстей доносился сухой, едва слышный хитиновый треск.

И он плёл. Из его раздутого брюшка тянулись тончайшие, едва заметные золотые нити. Они тянулись к каждому человеку в этой таверне, к каждому жителю этого города. Эти нити опутывали их, впивались в грудь, в голову, и я видела, как по этим нитям от людей к пауку течёт что-то светящееся, живое. Их души. Их воля. Их жизненная сила. А паук становился всё больше, всё сытее, а его золотая паутина — всё шире и крепче. Его «счастье» было просто анестезией. Обезболивающим, которое он впрыскивал в свои жертвы, чтобы они не трепыхались, пока он их медленно пожирает.

Меня замутило. Я резко опустила зеркальце, боясь, что меня сейчас вырвет прямо на стол. Я крепко зажмурилась, пытаясь прогнать жуткое видение. Когда я снова открыла глаза, передо мной сидел всё тот же красивый, добрый мужчина, с искренним сочувствием глядящий на меня.

— Вижу, тебе нехорошо, — мягко сказал он. — Это старый мир сопротивляется. Он не хочет отпускать тебя из своих когтей, из мира боли и страха.

— Да… — выдавила я, чувствуя, как по лбу катится холодный пот. — Просто… очень устала с дороги.

— Конечно, — он понимающе кивнул. — Тебе нужно отдохнуть. И подумать. Присоединяйся к нам. Ты ведь тоже целительница, я это чувствую. Твоя сила похожа на мою. Так зачем дарить людям временное облегчение от боли, когда мы вместе можем подарить им вечное избавление от неё? Подумай об этом.

Он поднялся, окинул меня последним долгим, пронзительным взглядом и так же плавно пошёл к выходу. Все в таверне провожали его благоговейными взглядами, полными обожания.

Когда дверь за ним закрылась, хозяин подошёл ко мне. Его улыбка была всё такой же пустой, но в голосе слышались новые, почтительные нотки.

— Учитель оказал тебе великую честь, сестрица. Он редко говорит с кем-то лично. Подумай над его словами. А взвар… можешь не пить. Учитель сказал, что к радости нужно прийти самому.

Он забрал нетронутую кружку и отошёл. Ловушка разжалась. Я получила отсрочку.

Я посидела ещё несколько минут, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и противную дрожь в руках. Затем медленно поднялась и, ни на кого не глядя, вышла из таверны на улицу. Сладкий запах счастья, витавший в воздухе, теперь казался мне тошнотворным запахом гниющей паутины. Я знала, с кем имею дело. Не с чародеем. Не с философом. А с мерзкой, хищной сущностью, который пожирал души, убаюкивая своих жертв сладкими песнями. И я должна была сжечь это существо дотла.