Глава 6

Разговор с Шишком у того ночного костра ничего не изменил, но и не прошёл бесследно. Он оставил на душе странный осадок, будто я выпила горькое лекарство — противное, но необходимое. Мечта о тихой полянке с орехами была такой сладкой, такой тёплой и уютной, но стоило мне закрыть глаза, как перед ними тут же вставали пустые, безжизненные лица людей. Людей, которых я должна была спасти. Или покалечить? Я уже и сама не знала, как это правильно называется.

Мы ехали дальше. Лес вокруг неуловимо изменился. Угрюмые, тёмные ели сменились светлыми берёзовыми рощами, воздух наполнился щебетом птиц, а под копытами коня пружинил мягкий, мшистый ковёр. Солнечные пятна плясали на земле, словно дразнясь. Но я больше не верила этой красоте. Я знала, что за самой приветливой картинкой может скрываться самый жуткий кошмар. Мой путь теперь определяла не карта Дмитрия и не чутьё охотника. Меня вело что-то другое. Странное, едва уловимое чувство, похожее на тихий зов, который слышала только я. Оно не указывало дорогу, а просто тянуло в определённую сторону, как невидимая нить, привязанная к самому сердцу. Яга. Это были её проделки, её подсказки. Она не говорила со мной напрямую, но вела меня, подсовывая одно испытание за другим, словно проверяя на прочность.

— Хозяйка, а ты точно знаешь, куда мы едем? — с сомнением пропищал Шишок, который сидел у меня на плече и деловито грыз найденный по дороге орех. — А то у меня такое чувство, что мы просто нарезаем круги по этому лесу. Очень живописные круги, не спорю, но мой животик требует конкретики! И желательно, чтобы эта конкретика пахла свежей выпечкой! Ну или хотя бы сушёными грибами. Я не привередливый!

Я не ответила, лишь крепче сжала поводья. Просто позволила этому внутреннему компасу вести меня. И через пару часов он вывел нас на опушку, с которой открывался вид, от которого у Шишка восторженно задрожали все иголочки, а орех выпал из лапок-веточек.

Перед нами, в уютной зелёной лощине, раскинулась деревня. И не просто деревня, а картинка из какой-то доброй сказки. Маленькие, аккуратные домики с резными ставнями и белыми, как сахар, стенами. У каждого дома — ухоженный забор с расписными калитками. Посреди деревни журчал кристально чистый ручей, через который был перекинут изящный деревянный мостик. Всё было настолько вылизанным, настолько правильным, что от этой безупречности становилось немного не по себе. Ни соринки, ни сломанной ветки.

— Вот это да! — выдохнул Шишок, забыв про потерянный орех. — Ната, смотри! Это же рай! Настоящий рай для уставших путников и голодных фамильяров! Я почти уверен, что в том домике с красной крышей пекут пироги! Мои ноздри не могут ошибаться! Поехали скорее, пока всё не съели!

Мы медленно въехали в деревню. И первое, что ударило по ушам — тишина. Не просто тишина, а звенящая, давящая пустота. Не было слышно ни лая собак, ни мычания коров, ни скрипа телег, ни весёлого детского смеха. Даже птицы, которые так громко щебетали в лесу, здесь почему-то молчали. У одного из домов я увидела женщину. Она развешивала на верёвке идеально белое бельё. Её движения были медленными, плавными, отточенными до автоматизма. Я подъехала ближе.

— Добрый день, хозяюшка!

Она неторопливо повернула ко мне голову. На её лице была вежливая, спокойная улыбка. Но глаза… Глаза были пустыми. Совершенно пустыми, как у тех людей в Деревне Забытых, только без боли и страха. Просто усталость. Глубокая, вселенская, вековая усталость, спрятанная за вежливой маской.

— И тебе доброго дня, путник, — ответила она ровным, безэмоциональным голосом. — Проездом у нас?

— Да вот, дорогу ищем, — неопределённо ответила я, не в силах оторвать взгляд от её глаз. — А у вас тут… тихо так. Детишек не слышно.

Улыбка на её лице не дрогнула ни на миг.

— Отдыхают детки. У нас в деревне всегда тихо и спокойно. Благодать.

Она кивнула и вернулась к своему белью, двигаясь так же плавно и размеренно, словно заводная кукла. Мы поехали дальше. Все взрослые, которых мы встречали, были точными её копиями. Спокойные улыбки, пустые глаза и медленные, выверенные движения. Мужчина колол дрова, и топор взлетал и опускался в одном и том же ритме, без спешки и без устали. Старушка сидела на завалинке, но не дремала и не смотрела по сторонам, а просто глядела перед собой невидящим взглядом. Они были похожи на актёров в очень скучном и бесконечном спектакле.

— Странные они какие-то, — прошептал Шишок, подозрительно принюхиваясь к воздуху. — Улыбаются, а радостью от них и не пахнет. Пахнет пылью. И старыми сундуками. И ещё… молоком? Тёплым молоком.

И тут я услышала его. Тихий, требовательный плач младенца. Он доносился из открытого окна одного из домиков. Я спешилась и, стараясь не шуметь, заглянула внутрь.

В чистой, прибранной горенке молодая женщина сидела в кресле-качалке и баюкала свёрток из пелёнок. Она мерно покачивалась, глядя в одну точку, и на её лице была всё та же маска мертвенного спокойствия. Но что-то в этой идиллической картине было неправильным. Ребёнок в её руках был… слишком большим. Скорее годовалый карапуз, чем младенец, но он сучил ножками и плакал именно как новорождённый, тоненько и жалобно.

В другом углу комнаты, на полу, сидели ещё двое. Мальчик и девочка лет трёх-четырёх. Они молча, без единого звука, перекладывали с места на место деревянные кубики. Их движения были такими же медленными и автоматическими, как у взрослых. А глаза… В их детских глазах была та же вековая, нечеловеческая усталость.

— Ого! Какие у них тут карапузы упитанные! — с любопытством пискнул Шишок и, не дожидаясь моего разрешения, спрыгнул с плеча и шмыгнул в открытую дверь.

— Шишок, назад! — прошипела я, но было поздно.

Он подбежал к играющим детям, явно намереваясь познакомиться поближе. Мальчик, не меняя выражения лица, медленно повернул к нему голову. И я увидела его глаза. Они были не детскими. В них была мудрость и тоска столетнего старика. Он протянул свою пухлую ручку, схватил Шишка за лапку-веточку, поднёс ко рту и… попытался его пожевать.

— Ай! Караул! Хулиганы! — взвизгнул фамильяр, вырываясь и пулей вылетая из избы. Он вскарабкался по моей ноге и забился под тулуп, дрожа всем телом. — Хозяйка, ты видела⁈ Этот розовощёкий бандит пытался меня съесть! Он принял меня за морковку! Какое варварство! Какое неуважение к моей уникальной шишечной персоне!

Я смотрела на ребёнка, который так же медленно и безразлично вернулся к своим кубикам. И до меня начал доходить весь ужас происходящего.

— Так и есть, милая. Не растут они у нас.

Я вздрогнула и резко обернулась. Рядом со мной стоял седой, сгорбленный старик, опираясь на палку. Его глаза были такими же пустыми, как и у всех, но в них виднелась тень какого-то давнего, забытого понимания.

— Что значит «не растут»? — шёпотом спросила я, боясь услышать ответ.

— А то и значит, — вздохнул он, и этот вздох прозвучал как скрип старого дерева. — Много веков назад пришёл в нашу деревню дух лесной. Добрый, светлый. Пожалел он нас, людей. Сказал: «Вся ваша скорбь от того, что проходит жизнь. Уходит детство, приходит старость, а за ней и смерть. Я дарую вам вечную радость. Пусть ваши дети никогда не покинут вас. Пусть они вечно остаются невинными и чистыми». И благословил нашу деревню.

Старик замолчал, глядя на дом, из которого всё ещё доносился плач.

— И с тех пор так и живём. Дети у нас рождаются, но не взрослеют. Остаются вечными младенцами, вечными карапузами. А мы… мы за ними ухаживаем. Кормим, пеленаем, утешаем. Моему вот… внучку… уже лет двести стукнуло. А он всё в люльке лежит, погремушку требует.

У меня перед глазами всё поплыло. Двести лет. Двести лет менять пелёнки, слушать капризный плач, баюкать на руках великовозрастного младенца, тело которого давно выросло из пелёнок, а разум остался на уровне новорождённого. Это была не вечная радость. Это был вечный, нескончаемый родительский ад.

— Но это же… чудовищно, — выдохнула я.

— Сначала радовались, — безразлично продолжил старик. — Как же не радоваться? Детки всегда рядом, всегда маленькие, хорошенькие. А потом… устали. Души наши выгорели дотла. Не осталось ни любви, ни злости, ни печали. Только долг. Бесконечный, как река, долг. Мы рождаемся, чтобы растить вечных детей. Стареем. Умираем. А они остаются. Ждут новых родителей.

Я посмотрела на идеально чистые улочки, на красивые дома, на спокойные, улыбающиеся лица. И за всей этой красотой я увидела гигантскую, невидимую тюрьму, из которой не было выхода. Тюрьму, построенную из доброты и родительской любви, превратившейся в самое страшное проклятие.

— Ну и местечко… — пробормотал Шишок, высовывая нос из-под моего тулупа. — Хорошо хоть, пирогами пахнет. Хотя этот карапуз-переросток мне аппетит всё-таки подпортил. Наглец!

Я не слышала его. Я смотрела на женщину, которая всё так же мерно качала своего двухсотлетнего сына, и понимала. Лес привёл меня сюда не случайно. Это было моё следующее испытание. И оно было, пожалуй, самым страшным из всех. Ведь мне предстояло не просто вернуть людям их души. Мне предстояло отнять у них их детей. Разрушить их идеальный, выстраданный веками ад.

* * *

Слова старика повисли в воздухе, тяжёлые и липкие, как старая паутина в заброшенном подвале.

— Пойдём, — глухо сказал старик, его пальцы коснулись моего рукава. Прикосновение было сухим и лёгким, как осенний лист, готовый вот-вот рассыпаться в прах. — Староста ждёт тебя. Он всё знал. Знал, что ты придёшь.

Мы двинулись по мёртвой тишине деревенской улицы. Люди, что встречались нам на пути, всё так же вежливо улыбались и кланялись, но теперь за их пустыми, вежливыми улыбками я видела не просто усталость, а чёрную бездну. Бездну отчаяния, такого глубокого и старого, что оно давно перестало быть болью и стало просто… ничем. Привычкой.

— Ната, а тут даже пирожками не пахнет, — заворочался у меня под тулупом Шишок. Его голосок дрожал. — Тут пахнет безнадёгой. И старыми пелёнками. И пылью. Мне не нравится. Совсем-совсем не нравится. Давай уйдём, а? Пока нас не заставили кашу манную есть? Я её с детства не перевариваю! Она склизкая!

Старик привёл меня к самому большому и красивому дому в центре деревни. Настоящий расписной терем из сказки, с резными наличниками и петушком на крыше. Но я уже знала, что внутри меня ждёт не сказка. Там пряталась трагедия.

— Проходи. Он здесь.

Я шагнула в просторную, залитую светом горницу. И замерла. Всё здесь было устроено для маленького ребёнка. На полу лежал мягкий цветастый ковёр, в углу застыла резная деревянная лошадка-качалка с облупившейся краской на гриве, а у окна стояли крошечный столик и стульчик. За этим столиком, спиной ко мне, сидел мальчик лет пяти. В чистой белой рубашечке и коротких штанишках, он сосредоточенно, кубик за кубиком, строил высокую башню.

— Тимоша, к тебе пришли, — тихо сказал старик и, поклонившись, тихонько вышел, прикрыв за собой дверь.

Мальчик не обернулся. Он аккуратно, с невероятной точностью, поставил последний кубик. Башня замерла, готовая рухнуть от любого неловкого движения. Только после этого он медленно, как-то по-стариковски, повернулся на своём стульчике и посмотрел на меня.

И я невольно отшатнулась. Это были не глаза пятилетнего ребёнка. В них не было ни капли любопытства, ни наивности, ни детской радости. В них плескалась такая древняя, смертельная усталость, какую я не видела даже у Кощея. Это были глаза человека, прожившего не одну, а десять долгих, мучительных жизней, и уставшего от каждой из них.

— Здравствуй, ведьма, — сказал он. Голос совершенно не соответствовал его ангельской внешности. Низкий, хрипловатый, абсолютно безэмоциональный. Голос старика. — Долго же ты добиралась. Я уж думал, не дождусь.

— Ты… ты староста? — пролепетала я, чувствуя себя полной идиоткой.

— А кто же ещё? — он криво усмехнулся, и эта жуткая усмешка на пухлом детском личике выглядела кощунственно. — Не думала же ты, что в нашей деревне взрослые могут принимать решения? Они давно уже ничего не решают. Только исполняют свой долг. Садись, в ногах правды нет.

Я машинально опустилась на низенькую скамейку у стены. Шишок под тулупом, кажется, вообще перестал дышать от ужаса.

— Откуда ты знал, что я приду?

— Я не знал. Я надеялся, — устало ответил он, проводя пухлой детской ручкой по гладкой поверхности стола. — Раз в сто лет рождается тот, кто может что-то изменить. Я ждал. Ждал, пока меня снова не посадят в люльку и не начнут кормить с ложечки. Ты пробовала есть манную кашу триста лет подряд? Без комочков. Каждый божий день. Поверь мне, это самое страшное оружие. Оно убивает душу медленнее и мучительнее любого яда.

Триста лет. У меня в голове всё перевернулось. Этому мальчику… триста лет.

— Старик мне рассказал… про духа, про проклятие…

— Про благословение, — поправил он, и в его голосе прозвучала такая горькая ирония, что у меня мороз по коже пробежал. — Он ведь хотел как лучше, тот дух. Он не был злым. Просто глупым. Тогда на деревню пришла чума. Чёрная, страшная, косила детей десятками. Родители с ума сходили от горя. И они взмолились. Попросили лесного духа спасти их деток. Любой ценой. Ну, он и спас. Остановил время. Только для нас, для детей. Он думал, что дарит вечную радость. А подарил вечную муку.

Он замолчал, глядя в окно невидящим взглядом.

— Первые лет пятьдесят было даже забавно. Все тебя любят, носятся с тобой, игрушки дарят, сладости суют. А потом… потом ты видишь, как твоя мать, которая пела тебе колыбельные, превращается в седую, сгорбленную старуху и умирает у тебя на руках. А ты всё тот же. Всё так же сидишь в коротких штанишках и строишь дурацкие башни из кубиков. И ничего не можешь сделать. Ты видишь, как сменяются поколения. Как твои друзья, которые выросли за пределами деревни, становятся взрослыми, женятся, рожают детей, стареют… А ты всё тот же. Вечный ребёнок. Вечный узник в этом маленьком, пухлом, беспомощном теле.

Он сжал свои детские кулачки так, что костяшки побелели.

— Я устал, ведьма. Я смертельно устал от погремушек и деревянных лошадок. Я ненавижу манную кашу. Я хочу… просто хочу, чтобы всё это кончилось.

Он посмотрел на меня в упор, и в его древних, как мир, глазах я впервые увидела живую эмоцию. Отчаянную, выстраданную веками мольбу о покое.

— Я прошу тебя. Разрушь эти чары. Освободи нас.

— Но… что с вами будет? — прошептала я, уже зная ответ, и боясь его услышать.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Те, кто помоложе, кому лет пятьдесят, шестьдесят… может, они просто начнут расти. А может, и нет. Но те, кто старше… кто, как я, помнит ещё прежних князей… мы просто рассыплемся в прах. И это будет лучшим исходом. Поверь мне.

Дверь с шумом распахнулась, и в горницу вбежала молодая женщина — та самая, которую я видела на улице с младенцем. Мать.

— Тимошенька, солнышко моё, тебе пора кашку кушать! — пропела она своим ровным, безжизненным голосом. Но, увидев меня рядом с ним, она замерла. Её спокойное лицо на миг исказилось судорогой. Судорогой первобытного, животного страха.

— Ведьма! — прошипела она, бросаясь к своему «сыну» и заслоняя его собой, как орлица птенца. — Убирайся! Не смей! Не смей трогать его!

— Марфа, успокойся, — устало произнёс Тимоша из-за её спины. — Она пришла помочь.

— Помочь⁈ — истерически взвизгнула женщина. Её глаза, ещё минуту назад пустые и безжизненные, наполнились настоящими, горячими слезами. — Она хочет убить тебя! Убить наших деток! Я не позволю! Слышишь, ведьма, не позволю!

Она рухнула на колени, вцепившись в подол моей юбки мёртвой хваткой.

— Прошу тебя, не надо! — рыдала она, и в этом плаче было отчаяние сотен матерей до неё. — Он всё, что у меня есть! Да, тяжело! Да, нет сил! Но он мой! Мой сыночек! Я знаю только эту жизнь! Я не хочу другой! Не отнимай его у меня! Умоляю!

В комнату быстро вошёл тот самый старик, что привёл меня сюда. Его лицо было серым, как пепел.

— Марфа, перестань, — тихо, но твёрдо сказал он. — Ты сама не понимаешь, чего просишь. Это не жизнь. Это пытка. Для них и для нас. Пора это закончить.

— Никогда! — крикнула она, вскакивая на ноги. — Вы все хотите их смерти! А я хочу, чтобы он жил! Пусть так! Пусть вечно! Но жил!

Она снова впилась в меня взглядом, и в её глазах плескалась лютая ненависть, смешанная с отчаянной мольбой.

Я стояла между ними, как между молотом и наковальней. С одной стороны — трёхсотлетний ребёнок, умоляющий о смерти, как о величайшем благе. С другой — его мать, готовая на вечные муки, лишь бы не терять своего дитя. И я поняла, что Яга привела меня сюда не для битвы с чудовищем. Она привела меня сюда, чтобы я стала судьёй. И какой бы приговор я ни вынесла, он будет страшным. И для них, и для меня.