Глава 7

Я стояла посреди горницы, словно пригвождённая к полу. Тишина в маленьком домике звенела так, что уши закладывало. С одной стороны, вцепившись в подол моей юбки, на коленях стояла обезумевшая от ужаса женщина. Её лицо было мокрым от слёз, а в глазах плескалось отчаяние. С другой стороны на меня смотрел мальчик, которому было триста лет. В его глазах застыла такая древняя, смертельная усталость, что от одного взгляда на него хотелось сесть на пол и завыть.

А между ними была я. Девчонка, случайно заброшенная в этот мир. Ведьма-недоучка. И теперь, по какой-то злой насмешке судьбы, мне предстояло стать судьёй и вынести самый страшный приговор в своей жизни.

— Решай, ведьма, — голос Тимоши был тихим, но твёрдым, как сталь. Он смотрел на меня поверх головы своей рыдающей «матери». В его голосе не было ни капли мольбы или угрозы. Просто факт. — Убей нас. Или оставь здесь гнить заживо. Другого выбора у тебя нет.

— Не слушай его! — закричала Марфа, отчаянно тряся меня за юбку. — Он же дитя, глупенький, он не понимает, что говорит! Я никому его не отдам! Слышишь? Не отдам!

Что я могла ей сказать? Что её «дитятко» мудрее и старше нас всех, вместе взятых? Что его душа давно истлела от бесконечной манной каши и вечных погремушек? Она бы не поверила. Или просто не захотела бы верить. Она так отчаянно цеплялась за свой маленький, уютный, выстраданный ад, потому что другой жизни просто не знала и боялась её.

Я снова посмотрела на Тимошу. Он спокойно выдержал мой взгляд, и в его древних, как этот мир, глазах я увидела ответ. Он не просил. Он давал мне разрешение. Разрешение прекратить эту бесконечную, чудовищную пытку.

— Где он? — глухо спросила я, и собственный голос показался мне чужим и страшным. — Источник. Родник, который проклял вашу деревню.

Тимоша медленно кивнул, словно только этого вопроса и ждал.

— За деревней, в старом овраге. Мы зовём его Родник Вечной Весны. Дух, что живёт в нём, думал, что дарит нам вечную юность. А на деле запер нас в тюрьме. Вода в роднике не течёт. Она стоит. Как и время в нашей деревне.

Я осторожно высвободила подол юбки из мёртвой хватки Марфы. Она отшатнулась, глядя на меня с таким ужасом, будто я была палачом, который уже занёс над её головой топор.

— Не надо… — прошептала она, и этот шёпот был страшнее любого крика.

Я вышла из дома, заставив себя не оглядываться. Я знала, что если ещё раз посмотрю в её полные слёз глаза, то не выдержу. Сбегу. Спрячусь в лесу, на своей полянке с орехами, и буду делать вид, что ничего не было. Но кто, если не я?

За мной, как тени, потянулись люди. Вся деревня. Они молча выходили из своих идеальных, словно игрушечных, домиков, оставляя внутри своих вечных детей, и шли следом. Их лица были похожи на застывшие маски. Я не могла понять, чего в их взглядах было больше — слабой надежды или глухой ненависти. Они шли за мной, как на казнь. И я не знала, кого из нас сегодня ведут на эшафот — меня или их общее проклятие.

Родник оказался именно таким, каким я его себе и представляла. В глубоком, заросшем густым мхом овраге, в тени плакучих ив, из-под земли бил источник. Только он не бил. Вода стояла неподвижно. Идеально гладкая, как зеркало, поверхность не колыхалась от ветра. В ней отражалось серое, хмурое небо, и это отражение было таким же мёртвым и застывшим. От воды веяло не прохладой, а могильным холодом забвения.

Я подошла к самой кромке. Толпа жителей замерла на краю оврага, молча глядя на меня сверху вниз. Десятки пар пустых глаз. Десятки замерших, уставших душ.

Я опустилась на колени у самой воды и протянула к ней руки. Мне не нужно было варить зелья или шептать заговоры. Моя сила была моим единственным оружием. Моя живая, тёплая «вода» против их мёртвой, застывшей воды.

Я погрузила ладони в ледяную, неподвижную гладь. И закрыла глаза, сосредоточившись на одной-единственной мысли. «Возвращайся. Теки. Живи». Я не приказывала, не ломала чужую волю. Я просила. Я звала время, запертое в этой воде, вернуться в своё естественное русло. Я чувствовала, как моя сила, тёплая и живая, перетекает из кончиков пальцев в родник, словно кровь, которую переливают умирающему.

Вода под моими руками дрогнула. Сначала едва заметно, потом сильнее. По зеркальной поверхности пробежала первая робкая рябь. Родник, казалось, вздохнул, просыпаясь от долгого сна. Из его глубины на поверхность поднялся один-единственный пузырёк воздуха. А потом он… потёк. Зажурчал. Сначала тихо, неуверенно, а потом всё громче и веселее, превращаясь в настоящий, живой, говорливый ручей.

И в тот же миг за моей спиной, на краю оврага, раздался первый крик. Пронзительный, полный ужаса.

Я резко обернулась. И увидела то, что теперь будет преследовать меня в кошмарах до конца моих дней.

На руках у Марфы её великовозрастный младенец стремительно, неестественно быстро менялся. Его пухлые детские щёчки опали, кожа пожелтела и покрылась глубокими морщинами. Он рос прямо на глазах. Одно мгновение — и это уже не ребёнок, а измождённый, седой старик в детских пелёнках. Ещё одно мгновение — и он просто рассыпался. Превратился в горстку серого праха, который ветер тут же подхватил и унёс.

Марфа смотрела на свои пустые руки, на которых осталась лишь щепотка пыли, и её лицо превратилось в страшную, беззвучно кричащую маску.

И это происходило по всей деревне. Я слышала крики, доносившиеся из открытых окон. Дети, которым было по двести, по триста лет, просто исчезали, оставляя после себя лишь горстки праха на подушках. Те, что были моложе, тоже старели. На глазах у ошарашенных родителей пятилетние карапузы превращались в сутулых, измождённых подростков, а потом — в усталых тридцатилетних мужчин и женщин с пустыми, ничего не понимающими глазами.

Вся деревня наполнилась звуками. Это был чудовищный, невообразимый хор. Дикий, раздирающий душу плач матерей, в одночасье потерявших своих детей, смешивался с тихими, полными облегчения вздохами стариков. Одни рухнули на колени, выли от горя. Другие плакали молча, и по их морщинистым щекам текли первые за сотню лет слёзы. Слёзы освобождения.

Я с трудом поднялась на ноги. Меня шатало. В ушах звенело от криков и плача. Я медленно побрела прочь из оврага, наверх, к ним. Они расступились, молча пропуская меня. На их лицах был написан весь спектр человеческих чувств, которые я им вернула. Невыносимое горе, тихое облегчение, жгучая ненависть, робкая благодарность, страх и полная растерянность.

— Будь ты проклята! — прошипела мне в лицо Марфа, её глаза горели безумным огнём. — Ты убийца!

— Спасибо тебе, дитя, — прошептал старик, который и привёл меня сюда. Он опустился на колени и коснулся губами края моего платья. — Ты освободила нас.

Я шла сквозь этот живой коридор, не поднимая глаз. Я не знала, кто я для них. И кто я теперь для самой себя. Я сделала то, что должна была. Я принесла им горькое лекарство. Оно убило одних и искалечило души других. Но оно вернуло им жизнь. Настоящую, несовершенную, полную боли и радости жизнь.

Я молча вскочила на коня и поехала прочь. А за спиной ещё долго не утихал этот страшный хор. Хор проклятий и благодарностей. Хор скорби и облегчения.

— Ната… — тихо-тихо пискнул Шишок, вцепившись в мой воротник так, что чуть не задушил. — Они… они теперь будут жить? По-настоящему?

— Да, Шишок, — выдохнула я, чувствуя, как по моей щеке катится одинокая, горячая слеза. — Теперь они будут жить.

Я была одновременно и палачом, и спасителем. И кажется, в этом странном и жестоком мире это было одно и то же.

* * *

Мы неслись сломя голову, не разбирая дороги. Сколько дней мы уже в пути, я сбилась со счёта. Время слиплось в один бесконечный, серый и тоскливый день, наполненный стуком копыт и ветром в ушах. Я гнала коня вперёд, отчаянно пытаясь убежать от воспоминаний. От криков и проклятий, которые преследовали меня во снах. От слов благодарности, которые ранили куда больнее. В ушах до сих пор стоял отчаянный плач матерей, чьи вечные дети рассыпались в прах у них на руках, и тихие, полные облегчения вздохи стариков, наконец-то получивших право умереть. Я чувствовала себя выжженной дотла. Грязной. Словно это моих рук дело, а не безжалостного времени, которое я просто вернула в их деревню.

— Нат, ты уверена, что мы не заблудились? — заканючил у меня на шее Шишок, пытаясь зарыться поглубже в воротник рубахи. — Этот твой лес какой-то неправильный. Бесконечный. И орехи в нём горькие, я зуб чуть не сломал! И птицы поют так фальшиво, что у меня уши вянут. Кажется, у меня начинается депрессия и полный упадок сил. Мне для поправки здоровья срочно нужен пирожок. А лучше два! Для поднятия боевого духа!

Я промолчала, лишь крепче стиснув поводья. Но лес, будто вняв его жалобам, внезапно дрогнул и начал редеть. Угрюмые, колючие ели неохотно расступились, и мы выкатились на широкую, пыльную дорогу. Здесь кипела жизнь: в обе стороны сновали люди, натужно скрипели гружёные телеги, и сыто ржали лошади. А там, впереди, в дрожащем от зноя мареве, уже виднелись крыши большого, шумного города.

Это был не город, а какой-то безумный, цветастый балаган. Шумный, крикливый, до рези в глазах пёстрый. Дома, будто пряничные, были раскрашены во все цвета радуги, с резных крыш свисали гирлянды ярких лент, а из каждого распахнутого окна гремела то весёлая музыка, то чей-то оглушительный, заливистый хохот. Воздух был густым и пряным, он пах дорожной пылью, жареным на углях мясом, дешёвым кислым вином и какой-то лихорадочной, почти отчаянной весёлостью.

— Ого! Ничего себе! — восхищённо присвистнул Шишок, мгновенно оживившись. — Ната, гляди, да это же ярмарка! Настоящая, нескончаемая ярмарка! Сколько народу! А запахи, ты чувствуешь эти запахи? Я чую жареные колбаски! И медовые пряники! И… да это же леденцы на палочке! Всё, решено, я согласен, мы остаёмся здесь жить!

Мы въехали в городские ворота, и меня тут же оглушило. Все куда-то спешили, толкались, что-то громко кричали, хохотали. Смеялись как-то слишком уж громко, слишком надрывно, до слёз. Вот мужик в рваной рубахе, обнимая огромный мешок, видимо, с зерном, хохотал так, что по его щекам ручьями текли слёзы. Вот женщина в поношенном платье, прижимая к груди визжащего от восторга живого поросёнка, сама повизгивала от счастья. Все вокруг были счастливы. Но это было не то тихое, светлое счастье, которое я видела в Добродеево. Это было счастье азартное, нервное, на грани истерики.

Я спешилась и повела коня под уздцы, с любопытством и опаской оглядываясь по сторонам. И тут же заметила первую странность. Солнце стояло в зените. Моя тень, тёмная и чёткая, послушно ползла за мной по пыльной земле. А вот у человека, что шёл впереди, тени не было. Совсем. Он шёл, а земля под его ногами оставалась такой же залитой солнцем. Я растерянно моргнула, решив, что от жары и усталости мне уже мерещится всякое. Но нет. Вот прошла ещё одна женщина, и ещё один старик… По городу ходили десятки людей без теней.

Потом я увидела её. Даму в роскошной собольей шубе, отороченной золотой нитью. Она стояла посреди улицы, и пот градом катился по её раскрасневшемуся лицу, но она, казалось, совершенно этого не замечала. Она сжимала в руке какую-то цветастую бумагу и вся сияла от счастья.

— Хозяюшка, вам не жарко в такой-то одёжке? — не удержалась я, подойдя поближе.

Она обернулась и посмотрела на меня мутными, но абсолютно счастливыми глазами.

— Жарко? А что это такое? — искренне удивилась она, хлопая ресницами. — Я совсем не чувствую жары! Госпожа Удача так добра ко мне!

Она залилась дребезжащим смехом и, помахав своей бумажкой, как величайшим сокровищем, растворилась в толпе. Я проводила её ошарашенным взглядом. Не чувствует жары…

Внезапно набежала тучка, и на город пролился короткий летний дождь, оставив на дороге широкие лужи, в которых, как в зеркалах, отражалось пронзительно синее небо. Я вела коня к поилке и смотрела себе под ноги. В воде мелькало моё отражение, отражение моего усталого коня. А вот весёлая компания парней и девчат, что с хохотом пронеслась мимо, в луже не отразилась. Водная гладь осталась спокойной, показав лишь небо и белые облака.

— Что за чертовщина здесь происходит? — пробормотала я себе под нос.

— Чертовщина? — тут же отозвался Шишок, который уже успел стянуть с лотка чей-то пирожок и теперь самозабвенно его уплетал, набив полный рот. — По-моему, тут всё просто восхитительно! Все такие весёлые, еда на каждом шагу! А то, что они в лужах не отражаются, так это, может, мода у них такая местная? Очень удобно, между прочим! Не видно, что у тебя вся морда в повидле!

Я остановилась у харчевни, чтобы и самой хоть чем-то перекусить. За соседним столом сидел худой, дёрганый мужичонка и с жадностью поглощал похлёбку. Он ел так, словно не ел неделю, а по его щекам текли крупные слёзы.

— Что, лук в похлёбке слишком злой попался? — участливо спросил хозяин харчевни, протирая стол замызганной тряпкой.

— Нет, — всхлипнул мужик, не отрываясь от миски. — Она… она безвкусная. Совсем. Будто траву жую. Я больше не чувствую вкуса соли. Ничего не чувствую. Но зато я выиграл новую корову! Здоровенную!

Он зарыдал ещё горше, но продолжал жадно хлебать пустую, безвкусную похлёбку.

И тут до меня дошло. Медленно, со скрипом, как поворачивается огромное, замшелое мельничное колесо. Тени. Ощущение холода и жары. Отражения. Вкус соли. Они не просто так исчезали у этих людей. Это была плата.

— Скажите, а что это за город? — спросила я у хозяина харчевни, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее.

— Это Фортунов, милая! — с гордостью ответил он, выпятив грудь. — Самый удачливый город на всём белом свете!

— А что это за башня такая странная в центре? — кивнула я в сторону гигантского, аляповатого строения, которое возвышалось над всеми домами. Оно было похоже не то на храм, не то на цирк-шапито, и его венчало огромное, медленно вращающееся колесо.

— О! Это наше сердце! Наш храм! — глаза хозяина благоговейно заблестели. — Это Колесо Госпожи Удачи! Любой, слышишь, любой может прийти туда и попросить у неё всё, что его душе угодно! Новую корову, богатый урожай, любовь первой красавицы! Госпожа Удача очень щедра! Она никому и никогда не отказывает!

— И что же она просит взамен? Золото?

Хозяин расхохотался так, будто я сморозила самую большую глупость на свете.

— Деньги? Ха! Зачем Госпоже деньги? Она берёт сущие пустяки. То, чего у каждого из нас в избытке и чем мы совсем не дорожим.

Он заговорщицки подмигнул мне, понизив голос.

— Тень, например. Ну кому нужна эта тёмная, уродливая клякса под ногами? Только мешается. Или способность плакать. Одни расстройства от неё и глаза опухают. Или, скажем, память о первом поцелуе. Всё равно ведь ничего особенного, правда? А взамен — удача! Настоящая, большая, хрустящая удача!

У меня внутри всё похолодело. Я смотрела на этого добродушного, улыбающегося человека и видела перед собой чудовище. Они не просто расплачивались. Они продавали себя по частям. Продавали свои чувства, свои воспоминания, саму свою суть за новую корову или мешок зерна. Этот город был под завязку набит «счастливчиками», пустыми внутри. Людьми, которые разучились чувствовать холод, видеть своё отражение, ощущать вкус еды. Людьми, которые по собственной воле превращали себя в бездушных, смеющихся манекенов.

— Пойдём, Шишок, — я резко поднялась, бросив на стол пару медяков.

— Куда⁈ Я ещё не наелся! — возмутился фамильяр, запихивая в рот остатки пирожка. — Там за углом колбаски жарят! С дымком!

— Пойдём. Нам нужно посмотреть на это Колесо поближе.

Мы вышли на улицу. И теперь я смотрела на этот город совершенно другими глазами. Я видела не весёлую ярмарку, а гигантский, отвратительный рынок, где без зазрения совести торговали душами. И я знала, что снова не смогу просто пройти мимо. Даже если за это меня опять проклянут до седьмого колена.