Глава 15

Комната встретила меня полумраком и таким густым, тяжёлым запахом болезни, что я невольно поморщилась. Единственная свеча на столе лениво отбрасывала на стены кривые, дёрганые тени, превращая скромную обстановку в декорации для страшной сказки. Староста Степан уже не мучился, не стонал — он просто лежал, тихо и сипло хрипя. Казалось, с каждым таким хрипом из него уходит частичка жизни. Его жена, Марфа, забилась в самый тёмный угол, превратившись в дрожащий комок, и беззвучно плакала. Слёзы кончились, осталась только тихая, безнадёжная скорбь.

Аглая, моя наставница, застыла у окна, глядя в непроглядную темень дождливой ночи. Её обычно прямая спина ссутулилась, плечи опустились, и во всей её фигуре сквозило такое отчаяние, что у меня защемило сердце. Великая знахарка, способная, казалось, вытащить человека с того света, впервые столкнулась с чем-то, что ей было не по зубам.

«Хозяйка, ну мы скоро уйдём? — заканючил у меня в голове писклявый голосок Шишка. — Мне скучно, страшно и пахнет от него невкусно. Он сейчас дышать перестанет, а я не хочу на это смотреть! Давай сбежим по-тихому? Я за это даже орешек не попрошу. Ну, может, только один. Самый маленький. Вон тот, с краю стола…»

«Шишок, тихо!» — мысленно цыкнула я, хотя у самой от страха противно засосало под ложечкой.

Я не могла отвести взгляд от умирающего мужчины. В голове, как назойливая осенняя муха, билась одна-единственная мысль, простое и страшное слово: «Аппендицит». Острый аппендицит. Ну точно он! Я же видела это в сериалах про врачей, читала где-то в интернете. Внезапная боль в животе, которую ничем не снять, жар, слабость, тошнота… Все симптомы сходились. И если срочно что-то не предпринять, этот маленький отросток кишечника лопнет, и яд заполнит всё тело. Перитонит. А следом — медленная и очень мучительная смерть. Нужно было проверить. Хотя бы для очистки совести.

— Аглая, — позвала я так тихо, что сама едва расслышала.

Она медленно обернулась. В её глазах было столько вселенской усталости, что мне захотелось подойти и обнять её.

— Позволь мне… я хочу его осмотреть. Ещё разочек. Пожалуйста.

Аглая смерила меня сомневающимся взглядом, но потом лишь устало махнула рукой.

— Осматривай. Хуже ему ты уже точно не сделаешь.

Я глубоко вздохнула, приказывая рукам перестать дрожать, и подошла к кровати. Марфа тут же подняла на меня заплаканные, полные слабой надежды глаза. «Спокойно, Наташа, — сказала я себе. — Ты просто проводишь осмотр. Представь, что ты доктор Хаус. Только без трости и хамства».

Я осторожно откинула край одеяла и положила ладонь на живот старосты. Он был твёрдым и горячим.

«Ого, какой пресс! — с ноткой восхищения пискнул Шишок. — Крепкий был мужик. Был…»

«Замолчи!» — прошипела я.

Я аккуратно, двумя пальцами, начала надавливать, пытаясь нащупать то, что нужно. Так, где же эта точка… Мак-чего-то там… Справа внизу, кажется. Я сместила пальцы, и как только я коснулась нужного места, Степан, до этого почти не подававший признаков жизни, вдруг дёрнулся и глухо простонал.

Есть! Попала! Классический симптом.

Теперь оставалась последняя, самая страшная проверка. Я снова надавила на ту же точку, задержала на пару секунд, а потом резко отпустила руку.

Комнату пронзил такой дикий, истошный вопль, что я сама подпрыгнула от неожиданности. Степан выгнулся на кровати дугой, забился в агонии. Этот крик был страшнее всех его стонов, вместе взятых.

«ВСЁ! ТЫ ЕГО ДОБИЛА! — панически заверещал Шишок прямо в мозг. — Я ЖЕ ГОВОРИЛ! СЛОМАЛА МУЖИКА! ХОЗЯЙКА, БЕЖИМ, ПОКА НАС НА ВИЛЫ НЕ ПОДНЯЛИ!»

Марфа вскочила, Аглая метнулась к кровати, пытаясь удержать бьющегося в судорогах мужа. А я отшатнулась к стене, чувствуя, как по лицу течёт холодный пот. Всё. Сомнений больше не было. Диагноз окончательный и обжалованию не подлежит.

— Что ты сделала⁈ — строго спросила Аглая, бросив на меня гневный взгляд.

— Это… это проверка такая, — пролепетала я, вжимаясь в стену. — Я теперь знаю, что с ним.

Обе женщины уставились на меня. Марфа — с ужасом, Аглая — с недоверием.

— И что же с ним? — в голосе наставницы не было ни капли надежды, лишь горькая насмешка. — Какая ещё хворь, о которой я не знаю?

— Это не хворь, — я сглотнула, во рту пересохло. — И не порча. У него внутри… э-э-э… есть такая маленькая штучка, вроде червячка. Кишка такая. И она… воспалилась. И если её не… того… не достать, она лопнет. И всё. Конец.

— Достать? — нахмурилась Аглая, пытаясь осмыслить мой лепет. — Это как?

— Ну… — я зажмурилась, набираясь смелости. — Разрезать. Живот. И вытащить её. Ножиком.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как за окном по крыше барабанит дождь. Марфа смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескался первобытный ужас. А во взгляде Аглаи мелькнуло то, о чём она меня предупреждала. Страх перед чужим, непонятным знанием.

— Вырезать? — переспросила она шёпотом, будто само это слово могло убить. — Ты предлагаешь… взять нож и… вскрыть ему живот?

— Да, — твёрдо ответила я, хотя ноги превратились в вату. — Иначе он умрёт. В моём мире это называется «операция». Это единственный способ его спасти.

Марфа громко икнула и начала мелко и часто креститься.

— Ведьма… душегубка… — зашептала она, пятясь от меня. — Мужа моего на куски порезать удумала… Изыди, нечистая!

Я с мольбой посмотрела на Аглаю. Но она молчала. Она смотрела на меня так, будто видела в первый раз. И в этом взгляде читался приговор. Я зашла слишком далеко. Я принесла в их мир то, что было страшнее любой магии. Знание, которое превращало целителя в мясника.

«Ножиком⁈ — взвыл Шишок у меня в голове. — Хозяйка, ты в своём уме⁈ Ты же даже курицу разделать не можешь, я видел! Какое резать⁈ Они нас сейчас самих на ленточки порежут! Я же говорил, надо было сидеть тихо! А теперь всё! Прощай, моя мечта попробовать жареного майского жука! Прощайте, орешки в сахаре! Нас сожгут! А я даже не завтракал! Какая вопиющая несправедливость!»

Я снова посмотрела на Степана. Его дыхание становилось всё реже. Времени почти не было. Нужно было выбирать. Либо я сейчас дам заднюю, позволю ему умереть и сохраню свою жизнь. Либо рискну всем ради призрачного шанса на спасение. И я понятия не имела, какой выбор правильный.

* * *

— Вон! Вон отсюда, душегубка! — Марфа, жена старосты, тыкала в меня дрожащим пальцем, словно пытаясь отогнать нечистую силу. Её лицо исказилось от ужаса и ненависти.

Я стояла, вжавшись в стену, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё. Это конец. Сейчас меня вышвырнут на улицу, а потом, скорее всего, придут с вилами и факелами. Я с отчаянием посмотрела на Аглаю. Моя последняя надежда была только на неё.

Наставница молчала. Она смотрела то на меня, то на умирающего на кровати Степана, и в её глазах шла настоящая битва. Битва между вековыми традициями, страхом перед неизведанным и последней, призрачной надеждой.

— Аглая, пожалуйста, — прошептала я, и мой голос сорвался. — Послушай меня. Я знаю, это звучит дико. Страшно. Но я видела такое. В моём мире людей так спасают каждый день. Он умрёт, если мы ничего не сделаем. У нас есть всего несколько часов, может, и того меньше.

— Разрезать живого человека — это не спасение, это убийство, — глухо, будто сквозь вату, ответила она. — Ни один знахарь на такое не пойдёт.

— Но я не знахарь! — почти выкрикнула я, делая шаг вперёд. — Я другая! Ты сама это сказала! Во мне другая сила, и она говорит мне, что это единственный шанс!

Я подошла к Аглае и взяла её за руку. Её ладонь была ледяной.

— Ты можешь мне не верить. Но поверь своим глазам. Ты видишь, что он умирает. Твои зелья не помогают. Ничто не помогает. Так дай мне попробовать! Если я ошибусь, можешь сама отдать меня толпе. Но если есть хотя бы один шанс из тысячи, что я права… разве мы не должны им воспользоваться?

Я смотрела ей прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю мольбу, на которую была способна. Я видела, как в её душе борются страх и долг целителя.

— Как? — наконец выдохнула она. — Как ты собираешься это делать? У нас нет ничего.

— У нас есть всё, что нужно, — твёрдо ответила я, чувствуя, как страх отступает, уступая место холодной, звенящей решимости. — Мне нужен твой самый острый нож. Иголка. Нитки. И кипяток. Много кипятка.

Аглая долго молчала. Потом она повернулась к жене старосты.

— Марфа, выйди, — властно сказала она. — И чтобы никто не входил. Никто. Что бы ты ни услышала.

Женщина, всхлипнув, выскочила за дверь. Мы остались втроём. Точнее, вдвоём с умирающим.

— Если он умрёт у тебя на руках, я тебя не прощу, — тихо сказала Аглая, но в её голосе уже не было прежней враждебности. Только глухая тоска.

— Он умрёт, если я ничего не сделаю, — так же тихо ответила я.

И работа закипела. Аглая принесла всё, что я просила. Маленький, острый, как бритва, нож для резки трав, тонкую иглу, моток шёлковых ниток. Мы прокипятили всё это в большом котле с водой прямо в комнате. Я заставила её несколько раз вымыть руки с мылом и отваром из обеззараживающей травы.

— Теперь самое главное, — сказала я, подходя к кровати. — Он не должен чувствовать боли. И в рану не должна попасть грязь.

Я положила одну руку на лоб Степана, другую — на его живот. Закрыла глаза и сосредоточилась. Я призвала свою «дикую силу». Но на этот раз я не пыталась ею что-то сломать или починить. Я просила её о другом. Я представила себе, как она окутывает тело старосты невидимым, прохладным коконом, убаюкивая его, погружая в глубокий сон без боли. А потом я представила, как эта же сила, но уже горячая, как пламя, выжигает всё вокруг, создавая невидимый стерильный купол над его телом.

Я не знала, сработает ли это. Но я чувствовала, как энергия течёт сквозь меня, послушная моей воле. Дыхание Степана стало ровным и глубоким. Он перестал хрипеть.

— Что ты делаешь? — шёпотом спросила Аглая, глядя на меня во все глаза.

— Обезболиваю. И обеззараживаю, — ответила я, не открывая глаз. — А теперь… дай мне нож.

«Нет! Нет! Нет! — истошно вопил Шишок у меня в голове. — Не делай этого! Я закрываю глаза! Я ничего не вижу! Когда всё закончится, просто скажите мне, что я остался сиротой! Бедный, несчастный, голодный сирота!»

Руки дрожали, но я взяла нож. Я сделала глубокий вдох. «Спокойно. Это просто ткань. Просто кусок мяса», — твердила я себе. Я видела это в кино сотни раз. Я знала, где и как нужно резать.

Я сделала первый надрез.

Аглая ахнула и зажала рот рукой. Но Степан даже не пошевелился. Он спал.

Это была самая длинная и самая страшная минута в моей жизни. Я работала наощупь, доверяя скорее интуиции и обрывкам знаний из прошлой жизни, чем собственным глазам. Аглая стояла рядом, бледная, как смерть, но делала всё, что я говорила: подавала тампоны из чистой ткани, чтобы убирать кровь, держала края раны. Она не понимала, что я делаю, но она видела, что это работает.

И я нашла его. Маленький, воспалённый, багровый отросток. Причина всех страданий. Я осторожно перевязала его у основания шёлковой нитью, отсекла и бросила в таз.

— Всё, — выдохнула я, чувствуя, как по спине ручьём течёт пот. — Теперь нужно зашить.

Шить оказалось ещё сложнее, чем резать. Пальцы не слушались, игла скользила. Но Аглая, видя мои мучения, взяла иглу из моих рук. Её пальцы, привыкшие к тонкой работе с травами и амулетами, наложили шов, который выглядел почти произведением искусства. Ровный, аккуратный, стежок к стежку.

Когда всё было кончено, я убрала руки и чуть не упала от слабости. Сила, которую я держала, отхлынула, оставив после себя звенящую пустоту. Я наложила на шов повязку с самой сильной заживляющей мазью Аглаи.

Мы сидели у кровати и молчали, прислушиваясь к каждому вздоху старосты. Прошёл час. Потом другой. Его дыхание оставалось ровным. Жар начал спадать.

Под утро Степан открыл глаза. Он обвёл комнату мутным взглядом, остановился на жене, потом на нас.

— Пить… — прохрипел он.

Марфа, рыдая от счастья, бросилась к нему с кружкой воды.

Аглая подошла ко мне. Она взяла мою руку и посмотрела на меня так, как никогда раньше. В её глазах больше не было ни страха, ни недоверия. Там было что-то другое. Потрясение. И безграничное, оглушительное уважение.

— Кто ты, Ната? — прошептала она.

— Я же говорила, — я слабо улыбнулась. — Я просто ученица знахарки.

Она покачала головой.

— Нет. Ты — нечто большее. Нечто, чего этот мир ещё никогда не видел.

И в тот момент, глядя на спасённого нами человека, я впервые подумала, что, может быть, моя «дикая сила» — это не проклятие. Может быть, это и есть моё настоящее предназначение.