Глава 14

Людская молва — штука странная. Ещё вчера в меня были готовы кинуть камень, а сегодня, после того как Алёша Попович якобы одолел медведя (который, по слухам, просто спал), все сплетни о моей ведьмовской натуре разом прекратились. Теперь у них была новая тема для разговоров, и я, слава богу, в неё не входила. Я даже осмелела настолько, что пару раз сходила на рынок. Люди, конечно, поглядывали, но уже без злости. Скорее, с любопытством, как на говорящую белку.

«И правильно делают, что боятся! — фыркнул у меня в голове Шишок, мой невидимый спутник и по совместительству комок вредности. — Я бы им всем хвосты узлом завязал за такие разговоры! А этому Поповичу надо было не медведя искать, а совесть свою!»

Но если с общественной жизнью всё наладилось, то с личной творился полный кавардак. С одной стороны на горизонте маячил Дмитрий. Этот, казалось, решил взять меня штурмом, как неприступную крепость. Каждый божий день в мою скромную лавку врывался его посыльный, разодетый, как павлин, и приносил подарки. То коробочку со сладостями такими диковинными, что Шишок едва с ума не сходил от одного их вида, то букеты цветов, которые пахли так, что голова кружилась. Это было, конечно, очень мило и красиво, но совершенно не моё.

«Хозяйка, он опять прислал эти засахаренные штуки! — верещал в мыслях Шишок, пытаясь мысленно откусить кусочек от марципана. — Я тебе говорю, надо брать этого Дмитрия! Ну и что, что скользкий и улыбается слишком много? Зато какой щедрый! И вкус у него отменный! Не то что некоторые, кто только деревяшки дарить умеет да грибы сушёные!»

«Некоторыми» был, разумеется, Фёдор. Он не присылал разодетых мальчишек и не дарил заморских сладостей. Он просто приходил сам. Почти каждый вечер его молчаливая фигура возникала на пороге. Он приносил что-нибудь полезное — связку грибов для Аглаи, свежепойманную рыбу или пучок лечебных трав, — а потом так же молча садился на лавку у очага. Он мог сидеть так часами, просто наблюдая, как я работаю. И от его молчания мне становилось удивительно спокойно. Словно за спиной выросла каменная стена, защищающая от всех невзгод.

В один из таких вечеров, когда я билась над особенно сложным узлом для оберега, Фёдор вдруг встал. Я замерла, ожидая, что он, как обычно, молча уйдёт. Но он подошёл ко мне.

— Пойдём, — его голос был тихим и немного хриплым. — Хочу тебе кое-что показать.

«Опять? Куда-то тащиться по темноте? — тут же заныл Шишок. — Хозяйка, скажи, что у тебя лапки устали! И вообще, ночь на дворе! Там волки, совы, и комары размером с кулак! А вдруг там нет еды? Это самое страшное!»

Но я, проигнорировав его панику, просто кивнула. Накинув плащ, я вышла за Фёдором на улицу. Мы шли в тишине, но это была не та неловкая тишина, от которой хотелось сбежать, как в обществе Дмитрия. Это было уютное молчание, когда слова просто не нужны. Фёдор вёл меня по тропинкам, которые знал, кажется, лучше, чем собственную ладонь. Ночной лес жил своей жизнью, полной шорохов и теней, но рядом с Фёдором не было страшно. Было просто любопытно.

Он привёл меня на поляну, такую круглую, словно её кто-то очертил циркулем. И я замерла, забыв, как дышать. Вся поляна была усыпана цветами, которые светились в темноте мягким, серебристым светом. Словно кто-то взял и рассыпал по траве горсть маленьких звёзд.

— Лунницы, — сказал Фёдор, и его шёпот показался оглушительно громким в этой волшебной тишине. — Цветут всего три ночи в году.

Это было так красиво, что хотелось плакать. Мы просто стояли и смотрели на это чудо. Фёдор не говорил красивых слов, не обещал достать луну с неба. Он просто показал мне то, что было дорого ему самому. Он показал мне сердце своего леса. Потом он осторожно сорвал один светящийся цветок и протянул мне. Его грубые пальцы охотника на мгновение коснулись моих, и по руке словно пробежал тёплый огонёк.

— Спасибо, — только и смогла прошептать я.

«Красиво, — неохотно признал Шишок. — Светится. Но несъедобно. А значит, почти бесполезно. Вот если бы так светились жареные окорочка, вот это было бы настоящее чудо!»

На следующий день, когда я, всё ещё под впечатлением, поставила волшебный цветок в стакан с водой (он и днём продолжал тускло светиться!), в лавку с грохотом ввалился Дмитрий. Он сиял, как новый самовар.

— Прекрасная Ната! Я принёс вам новость, которая заставит ваше сердце петь! — провозгласил он так громко, что Аглая в соседней комнате уронила горшок. — Я решил, что этому дивному, но дикому краю не хватает капельки истинной культуры! А потому сегодня вечером в таверне я устраиваю званный вечер!

«Званный вечер? — переспросил Шишок. — Это что ещё за зверь? Это там, где дядьки и тётьки говорят странными словами, закатывают глаза и веселятся? А кормить-то будут? Если будут, я готов потерпеть любые странные слова! Особенно если под них будут подавать пироги с мясом!»

— Я буду рассказывать свои новые истории и дорожные приключения, — скромно добавил Дмитрий, но глаза его так и сверкали. — О любви, о страсти, о вас…

Он схватил мою руку и прижался к ней губами, оставив на коже влажный след.

— Я буду ждать. Вы — моя вдохновительница. Этот вечер для вас.

Он ураганом вылетел из лавки, оставив после себя шлейф дорогих духов и меня в полной растерянности. С одной стороны — тихая поляна со светящимися цветами, о которой знаем только мы с Фёдором. С другой — шумный вечер в таверне, где на меня будут пялиться все кому не лень.

Я посмотрела на свой стол. На нём в стакане светился серебристый лунный цветок, а рядом лежала перчатка, которую в спешке обронил Дмитрий. Два мира. Два совершенно разных мужчины. И мне нужно было выбрать.

«Хозяйка, ну что тут думать-то? — возмутился Шишок так громко, что у меня в ушах зазвенело. — Логику включай! В лесу мы были? Были! Красиво? Да. Но холодно, темно и комары! А в таверне что? Тепло, светло и — я почти уверен! — будут жареные пирожки! И ккурники! И квас! Выбор же очевиден! Сначала идём за культурой и курником, а на цветочек твой несъедобный и завтра поглядеть можно! Он же не убежит!»

Я тяжело вздохнула. Шишок, как всегда, был до ужаса прагматичен. И почему-то моё глупое сердце было с ним совершенно не согласно.

* * *

Мои размышления о том, что же всё-таки лучше — тихие прогулки по лесу с молчаливым охотником или весёлые беседы с разговорчивым купцом — были прерваны самым наглым образом. Дверь в нашу лавку распахнулась с такой силой, что чуть не слетела с петель, и внутрь ураганом влетела жена старосты, Марфа. Обычно такая вся из себя румяная, как спелое яблочко, сейчас она была белее мела, а по щекам катились крупные слёзы.

— Аглая! Ната! Беда-то какая! — закричала она, хватая ртом воздух. — Степану моему совсем плохо! Помирает, кажется!

Мы с наставницей удивлённо переглянулись. Староста Степан — мужчина в самом соку, крепкий, как вековой дуб. Он на здоровье отродясь не жаловался, а тут вдруг «помирает»? Что за новости?

— Марфа, дыши глубже, — строго, но без злобы сказала Аглая, протягивая ей кружку с водой. — А теперь спокойно и по порядку, что стряслось?

— Живот! — икнула женщина, залпом осушив кружку. — Так его скрутило, так скрутило! Ни с того ни с сего! Криком кричит, по кровати катается, белый весь стал! Я уж ему и ромашку заварила, и лист подорожника к пупу приложила — а ему только хуже!

Не теряя ни минуты, мы схватили сумку с самыми нужными травами и склянками и помчались к дому старосты. Картина, которую мы там застали, была, мягко говоря, удручающей. Степан, всегда такой важный и представительный, лежал на кровати, скрючившись в три погибели, и глухо стонал, вцепившись в собственный живот. Лицо его блестело от пота, а дыхание было тяжёлым и прерывистым.

Аглая немедленно приступила к делу. Она внимательно осмотрела его, осторожно пощупала живот, отчего Степан зашипел от боли, прислушалась к его дыханию. С каждой минутой её лицо становилось всё серьёзнее и мрачнее.

— На обычное несварение не похоже, — пробормотала она так тихо, что услышала только я. — И отравить его вроде никто не мог.

Она начала доставать из сумки свои самые сильные зелья. Первым делом дала ему отвар из змеиного корня — верное средство от любой боли. Степан с трудом выпил, но не прошло и минуты, как его снова скрутило, да с такой силой, что он закричал в голос. Потом Аглая развела в воде какой-то мутный серый порошок, который, по её словам, должен был «выгнать любую хворь изнутри». Эффект был ровно таким же — нулевым.

Я стояла в сторонке и чувствовала себя абсолютно бесполезной. Моя наставница, мудрейшая знахарка в округе, перепробовала, кажется, всё, что было в её арсенале. Она шептала древние заговоры, прикладывала к животу старосты тёплые припарки из трав, поила его такими отварами, от одного запаха которых у меня начинали слезиться глаза. Но ничего не помогало. Боль не отступала, а только становилась сильнее.

«Ой, как он громко! — испуганно пропищал у меня в голове Шишок, мой маленький колючий друг, который от страха забился в самый дальний угол кармана. — Хозяйка, у меня от его крика все иголки дыбом встали! И аппетит пропал! Может, ему щекотки сделать? Или анекдот рассказать? Мой дедушка говорил, что смех — лучшее лекарство! Ну или почти лучшее…»

«Шишок, сейчас не до шуток, помолчи, пожалуйста», — мысленно попросила я, не в силах оторвать взгляд от страдающего мужчины.

Я подошла поближе, пытаясь сосредоточиться. Мой странный дар, который я потихоньку училась контролировать, отзывался на боль старосты. Но это была какая-то неправильная боль. Не болезнь, не порча и не сглаз. Это было что-то иное. Что-то острое, чужеродное, будто внутри него сидела колючка, отравляющая всё вокруг.

К вечеру Степан совсем обессилел. Он больше не кричал, а только тихо стонал, его дыхание стало поверхностным и хриплым. Аглая сидела у его кровати, вымотанная и опустошённая. Я впервые видела её такой растерянной.

— Я не знаю, что это, — тихо призналась она, и в её голосе слышалось отчаяние. — Я испробовала всё. Ни одно моё зелье его не берёт. Словно внутри него сидит нечто, что сильнее любой магии.

Услышав это, Марфа беззвучно зарыдала, уткнувшись лицом в передник.

Я смотрела на бледное, измученное лицо старосты, и моё сердце сжималось от жалости и собственного бессилия. Аглая права. Это не обычная болезнь. Это что-то, против чего бессильны травы и заговоры.

И тут в моей голове, привыкшей к логике и анализу, а не к волшебству, что-то щёлкнуло. Острая, режущая боль в животе… Не снимается никакими обезболивающими… Состояние только ухудшается… Традиционное лечение не помогает… В моём мире это называлось «острый живот» и требовало немедленного… хирургического вмешательства. Аппендицит! Точно, это же он! Острый приступ, который, если вовремя не вырезать эту маленькую штуку, приведёт к перитониту и неминуемой смерти.

Я посмотрела на Аглаю, которая в отчаянии заламывала руки. На рыдающую Марфу. И на умирающего старосту. И до меня дошло, что никто, кроме меня, ему не поможет. Но как? Как им объяснить, что нужно разрезать живот, чтобы спасти ему жизнь? В этом мире, где любое кровопускание считалось смертельно опасным, меня же за сумасшедшую примут! Или, что ещё хуже, за ведьму-убийцу.

«Резать? — пискнул Шишок так громко, что я чуть не подпрыгнула. — Хозяйка, ты чего удумала? Ножиком? Его? Да тебя же первую на костёр отправят! И меня заодно, как пособника! Давай лучше сбежим, а? В лес, к белочкам! Там тихо, спокойно, и никто никого не режет!»

Но я не могла просто стоять и смотреть, как человек умирает. Я должна была что-то сделать. Даже если это «что-то» — самый страшный и рискованный поступок в моей жизни.