Глава 28

Я стояла, как громом поражённая, и тупо смотрела на треснувший горшок. В голове гудел белый шум. Собрать. Наполнить. Вырастить. Да он, наверное, издевается! Это же не просто невозможно, это какая-то злая, изощрённая насмешка. Я чувствовала, как по щекам начинают ползти горячие, злые слёзы бессилия. Ну всё, допрыгалась, ведьма-самоучка. Сейчас этот ходячий памятник самому себе поймёт, что я — пустышка, и пустит меня на растопку для своей походной бани. А может, и того хуже.

Илья Муромец стоял посреди лавки, скрестив на могучей груди руки, и ждал. Он был спокоен, как скала, и от этого его спокойствия становилось ещё страшнее. Он не торопил, не угрожал, даже бровью не вёл. Он просто дал мне верёвку и мыло и теперь терпеливо ждал, когда я сама намылю верёвку и сделаю всё остальное. От его молчаливого ожидания по спине бежали мурашки.

' Так, хозяйка, без паники! — раздался в моей голове отчаянный писк Шишка. — Главное — не показывать ему, что мы в полной, просто тотальной панике! Делай умное лицо! Сосредоточенное! Будто ты сейчас как соберёшь этот горшок, как наполнишь, как вырастишь! А сама думай! Думай, как мы будем отсюда драпать! Может, подкоп сделаем? Или притворимся мёртвыми? Я умею очень убедительно притворяться мёртвой шишкой! Хочешь, покажу?'

Я сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Но вместо того, чтобы думать о горшке, я вдруг посмотрела на Илью. На его начищенные до блеска сапоги, на дорогие перчатки из толстой кожи, которые он снял и небрежно бросил на лавку. И в моей голове, вместо паники, вдруг родилась совершенно дикая, абсурдная и до колик смешная мысль. А что, если…

«Шишок, — мысленно позвала я, стараясь, чтобы мой внутренний голос не дрожал от предвкушения. — У меня есть идея получше. План „Б“. Точнее, план „Ш“, в твою честь.»

«В мою честь? — тут же оживился фамильяр. — Одобряю! Что делать надо? Станцевать? Спеть? Рассказать ему смешной анекдот про двух червяков? Я как раз новый выучил!»

«Почти, — хитро улыбнулась я. — Видишь перчатки на лавке? Сделай так, чтобы одной там не стало.»

Шишок на мгновение замер, осмысливая гениальность и одновременно наглость моего плана. А потом его глазки-бусинки азартно блеснули.

«Хозяйка, да ты гений! Злой, коварный, но гений! Это будет мой звёздный час! За такую работу с тебя не просто орешек, а целый мешок! И личная благодарность в письменном виде!»

И он приступил к исполнению. Пока я, для отвода глаз, делала вид, что вхожу в глубокий магический транс — медленно дышала, закатывала глаза и что-то там бормотала себе под нос, — мой маленький диверсант бесшумной тенью соскользнул с моего плеча. Он, как заправский воришка, подкрался к лавке и, ухватившись за край перчатки, начал потихоньку стаскивать её на пол. Это было то ещё зрелище: крохотная шишка против огромной кожаной перчатки. Но он справился.

Илья, который до этого буравил меня своим тяжёлым взглядом, вдруг нахмурился. Он обвёл лавку рассеянным взглядом, будто что-то искал. Потом его взгляд упал на лавку, где лежала одна-единственная перчатка. Он снова нахмурился, подошёл, поднял её, повертел в руках, заглянул под лавку. Второй перчатки нигде не было.

— Странно, — пробормотал он себе под нос, и в его голосе прозвучало лёгкое недоумение. — Только что ведь здесь была.

Он почесал в затылке, огляделся ещё раз, проверил карманы и, так ничего и не найдя, снова уставился на меня, пытаясь вернуть себе грозный и суровый вид. Но получалось уже не очень. В его глазах плескалось недоумение.

Я же, едва сдерживая смех, перешла ко второй фазе нашего плана.

«Шишок, — мысленно скомандовала я. — Видишь его нос? Сделай так, чтобы ему очень-очень захотелось чихнуть.»

«Будет исполнено, мой генерал! — радостно пискнул фамильяр. Он где-то раздобыл длинную соломинку и теперь, как заправский снайпер, подкрадывался к богатырю сзади. — Операция „Щекотка“ начинается!»

Илья стоял, как истукан, а я продолжала свой спектакль: пассы руками, глубокомысленное мычание. И тут его нос предательски дёрнулся. Раз. Другой. Он попытался сдержаться, нахмурил брови ещё сильнее, но природа взяла своё.

— Кхм… Апчхи! — оглушительно чихнул богатырь, да так, что с потолка посыпалась пыль. Он смущённо вытер нос рукавом кольчуги и снова попытался сделать суровое лицо. Но не тут-то было. Шишок вошёл в раж.

— Апчхи! Апчхи! АПЧХИ!

Могучий воин, герой былин, защитник земли русской, стоял посреди нашей лавки и чихал, как самый обычный простуженный мужик. Беспрерывно, со слезами на глазах и совершенно по-дурацки.

Я уже не могла сдерживаться. Я отвернулась, прикусив губу до крови, чтобы не расхохотаться в голос. Аглая, стоявшая в углу, тоже тряслась от беззвучного смеха, прикрыв рот передником.

Наконец, приступ чихания отпустил. Илья, красный, как варёный рак, и ужасно смущённый, вытер выступившие слёзы и злобно посмотрел по сторонам, пытаясь понять, что за напасть на него нашла.

— Пыль у вас тут, — проворчал он, чтобы хоть как-то сохранить лицо. — Дышать нечем.

И он решил пройтись по комнате, видимо, чтобы проветриться. И это была его роковая ошибка.

«Шишок, фаза третья! Финальная!» — мысленно скомандовала я.

«Есть, мой повелитель! — донеслось из-под лавки. — Операция „Веник возмездия“ в действии!»

Мой маленький проказник, который всё это время не сидел без дела, умудрился вытащить на середину комнаты старый веник, которым Аглая подметала пол. Илья, погружённый в свои мысли о странной пыли и пропавшей перчатке, его, конечно же, не заметил. Он сделал широкий шаг и… со всего маху наступил на него.

Дальнейшее было похоже на сцену из дешёвой комедии. Нога богатыря поехала, он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но было поздно. С грохотом, от которого, наверное, в соседней деревне проснулись все куры, защитник земли русской растянулся на полу во весь свой исполинский рост.

В наступившей тишине было слышно только, как где-то под лавкой кто-то очень тоненько и злорадно хихикает.

Илья лежал на полу, раскинув руки и ноги, и смотрел в потолок с таким выражением, будто он только что в одиночку сразился с целой армией, проиграл и теперь совершенно не понимает, как это произошло. Его грозный вид, его несокрушимая уверенность, его аура былинного героя — всё это испарилось без следа. Передо мной на полу лежал просто большой, очень удивлённый и до смешного нелепый мужик.

Он медленно, кряхтя, сел, потёр ушибленный затылок и уставился на веник-обидчик с таким недоумением, будто это был не веник, а какой-то хитрый вражеский лазутчик.

Я посмотрела на него, потом на треснувший горшок, который всё так же сиротливо стоял на столе. И вдруг поняла, что больше его не боюсь. Совсем. Этот грозный богатырь, оказывается, тоже может быть смешным и нелепым. И от этой мысли на душе стало как-то неожиданно легко и весело.

* * *

В наступившей мёртвой тишине, такой густой, что её можно было ножом резать, я отчётливо услышала, как за печкой громко икнул наш домовой Шишок. Кажется, после этого Илья принялся мелко-мелко креститься, бормоча что-то про святых угодников. Я же стояла, до боли прикусив нижнюю губу, и всеми силами своей души старалась не заржать в голос. Ну а что? Картина была — просто умереть не встать.

Былинный герой, гроза всех змеев Горынычей и соловьёв-разбойников, защитник земли русской, сидел на пыльном полу нашей скромной знахарской лавки. В его глазах плескалось такое вселенское недоумение, будто он только что увидел говорящую рыбу. А рядом с ним, как поверженное, но гордое знамя, валялся его главный враг на сегодня — мой старый, облезлый веник.

— Кхм-кхм, — наконец выдавил из себя богатырь, и его загорелое лицо стремительно залилось густым, свекольным румянцем. Он был похож на перезревший помидор.

Я поняла, что ещё секунда — и мой смех прорвёт плотину самообладания. Если я сейчас рассмеюсь, он меня точно на месте испепелит одним только взглядом. Собрав всю свою волю в кулак, я нацепила на лицо самое сострадательное выражение, на какое только была способна, и протянула ему руку помощи.

— Вы не ушиблись, Илья Муромец? Может, подорожник приложить?

Он смерил мою протянутую ладонь таким тяжёлым взглядом, будто я предлагала ему не помощь, а клубок ядовитых змей. Но выбора у него особо не было. Кряхтя, как старый несмазанный воз, он ухватился за мою руку и с трудом поднялся на ноги. Он был смущён, зол и совершенно сбит с толку. Вся его грозная аура, весь пафос непоколебимого судьи, с которым он ворвался ко мне пять минут назад, испарились без следа. Он старательно отряхнул свои широченные штаны, сердито пнул несчастный веник в дальний угол и снова попытался напустить на себя суровый вид. Но получалось, честно говоря, уже не очень. Взгляд был грозный, а уши пылали.

— Это… это всё испытание было, — пробормотал он, явно пытаясь спасти остатки своего пошатнувшегося авторитета. — Да. Проверка на прочность духа. И на чистоту в доме. Грязно у тебя.

Я еле сдержала улыбку и покорно кивнула. Ну да, конечно. Испытание веником. Новая былина родилась на моих глазах.

Он снова перевёл взгляд на треснувший горшок, который якобы доказывал мою ведьминскую сущность, потом снова на меня. В его взгляде уже не было прежней уверенности. Там плескалось недоумение и что-то ещё. Кажется, его идеально выстроенная картина мира, где есть только чёрное и белое, добро и зло, дала первую, но очень серьёзную трещину.

И тут, словно почувствовав, что гроза миновала, а грозный богатырь временно обезоружен, в лавку начали заходить люди. Но шли они не к нему, не к великому герою. Они, спотыкаясь и толкаясь, шли ко мне.

Первой вбежала молодая женщина, Матрёна, прижимая к груди истошно орущего младенца.

— Натушка, спаси, Христа ради! — взмолилась она, протягивая мне красный, сморщенный комочек. — Опять животик болит, всю ночь не спит, криком кричит! У меня уже сил никаких нет!

Я тут же забыла и про Илью, и про его дурацкие испытания. Я взяла малыша на руки, начала его легонько покачивать и ласково заговорила с ним. И, о чудо, он почти сразу перестал надрываться и с любопытством уставился на меня своими заплаканными глазками-бусинками.

— Укропная водичка не помогает? — спросила я у измученной матери.

— Давала, не берёт его, — всхлипнула та.

Я быстро смешала в ступке щепотку семян фенхеля и сушёной ромашки, залила тёплой водой из чайника, дала настояться минутку и пипеткой капнула несколько капель малышу в рот. Это было простое, старое, как мир, средство, которому меня научила ещё моя бабушка в прошлой жизни. Никакой магии.

Илья стоял в стороне и молча, во все глаза наблюдал. Он видел, как я, без всяких ведьминских заговоров и плясок с бубном, просто и умело помогаю ребёнку.

Следом за женщиной в лавку, громко кряхтя, ввалился старый дед Анисим, который вечно жаловался на ломоту в спине.

— Ната-целительница, душенька, сил моих больше нет! Спину ломит так, что ни согнуться, ни разогнуться! Словно кол вбили!

Я протянула ему глиняную баночку с согревающей мазью на пчелином яде, которую мы недавно сварили с моей наставницей Аглаей, и показала несколько простых упражнений на растяжку, которые когда-то подсмотрела в интернете.

— Делай так каждое утро, дедушка, не ленись, и спина болеть перестанет, — пообещала я.

Дед ушёл, низко кланяясь и обещая принести мне крынку свежего парного молока.

Потом прибежала девочка-подросток, лет тринадцати, которая обожгла руку кипятком, помогая матери. Я обработала ожог, наложила чистую повязку с заживляющей мазью из календулы. Потом заглянула соседка, тётя Даша, просто чтобы спросить, как правильно заваривать иван-чай, чтобы он был и вкусный, и полезный.

Илья Муромец всё это время стоял у стены, скрестив свои могучие руки на груди, и молчал. Он был невидимым зрителем на моём маленьком ежедневном представлении. Он видел, как люди идут ко мне. Не со страхом, не с ненавистью, а с надеждой и доверием. Они несли мне свои беды, свои болезни, свои маленькие житейские проблемы, и я помогала им, чем могла. Просто, безвозмездно, не требуя ничего взамен.

Он видел, как девочка с ожогом, уходя, робко протянула мне полевой цветок, ромашку. Видел, как старушка, которой я дала отвар от кашля, перекрестила меня на прощание.

Этот простой, будничный поток человеческого горя и моей скромной помощи никак не вязался с тем образом злой ведьмы, который ему нарисовали в столице. Ведьмы не лечат детей от колик. Ведьмы не учат стариков делать зарядку. Ведьм боятся и ненавидят, а не несут им в благодарность последний кусок хлеба или крынку молока.

Когда последний посетитель ушёл, и в лавке снова стало тихо, Илья медленно подошёл к прилавку. Он долго смотрел на меня, и в его глазах я видела настоящую бурю. Он был сбит с толку. Его мир, такой простой и понятный, где были только герои и злодеи, рушился прямо у него на глазах.

— Они… они тебя совсем не боятся, — глухо произнёс он, будто сам не веря своим словам.

— А чего меня бояться? — пожала я плечами. — Я же не кусаюсь. Чай, не волк.

— Но ты… ведьма, — он произнёс это слово уже не как обвинение, а как растерянный вопрос.

— Я — знахарка, — мягко поправила я его. — Я травы знаю, людям помогаю. Это всё, что я делаю.

Он снова посмотрел на треснувший горшок, потом на свои огромные, мозолистые руки, которые привыкли держать тяжёлый меч, а не разбираться в хитросплетениях человеческих душ и болячек.

— Мне… мне нужно подумать, — пробормотал он и, не говоря больше ни слова, резко развернулся и вышел из лавки.

Я подошла к окну и видела, как он остановился посреди рыночной площади. Он долго стоял, глядя то на небо, то на купола церкви, то на свои руки. Великий богатырь, честный и прямой воин, который всю жизнь без колебаний боролся со злом, впервые в жизни усомнился. Усомнился в своей миссии. В своих приказах. В том, что есть добро, а что — зло.

И тут я поняла, что сегодня выиграла свою первую битву. Я не исцелила его тело. Я посеяла в его душе семя сомнения. А сомнение — это первый шаг к тому, чтобы начать думать своей головой.