Глава 27

Два дня наше сонное Вересково гудело, как растревоженный улей в ожидании казни. Воздух так наэлектризовался, что, казалось, чиркни спичкой — и всё полыхнёт синим пламенем. Люди почти не высовывались из домов, а если и приходилось бежать к колодцу за водой, то делали это с такой опаской, будто за каждым забором их поджидал тот самый страшный Малюта, чтобы утащить в свои подвалы. Даже деревенские собаки поджали хвосты и попрятались по конурам. Деревня превратилась в один большой испуганный комок, который ждал, когда же на него обрушится кара небесная.

Я, если честно, тоже была не в своей тарелке. Сон покинул меня, заменённый нервной дрожью от каждого скрипа половицы. Моим основным рационом стал успокоительный отвар знахарки Аглаи. На вкус он напоминал заваренные портянки старого солдата, но, как ни странно, немного отпускало. Фёдор, мой молчаливый телохранитель, так и не сдвинулся с крыльца моей лавки, превратившись в его неотъемлемую, очень хмурую и надёжную часть. Он без устали точил свой огромный топор, перебирал стрелы и буравил взглядом единственную дорогу, что вела к нам из города.

— Хозяйка, а может, он передумал? — с отчаянной надеждой пропищал у меня в голове Шишок. Мой фамильяр от стресса совершенно потерял аппетит, что было на него совсем не похоже, и теперь просто висел у меня на плече, изображая колючий комок вселенской скорби. — Может, он по дороге в овраг свалился? Или его волками заело? А может, он просто карту вверх ногами держал и уехал в другую сторону? Я слышал, у этих инквизиторов топографический кретинизм — профессиональное заболевание!

— Даже не надейся, — мысленно ответила я, тяжело вздыхая. — Такие, как он, в овраги не падают. Они их для других роют.

И он, конечно же, приехал. На исходе третьего дня.

Мы сначала его не увидели, а услышали. Но это был не бряцающий лязг доспехов и не разудалый конский топот. Это была тишина. Гробовая, давящая, от которой закладывало уши. Такая тишина бывает только перед самой жуткой грозой. Селяне, почуяв неладное, начали робко выглядывать из-за занавесок, а потом, осмелев, и на улицу высыпали. Все нутром чуяли — началось.

На центральную площадь, прямиком к клетке, где сидела моя пленённая механическая лиса, выехал одинокий всадник. И вся деревня, как один человек, дружно выдохнула: «Мать честная…».

Это был не Малюта.

И это был не мрачный палач в чёрном, с капюшоном до самого носа. На вороном коне, который под ним казался игрушечным пони, сидел… Илья Муромец. Самый настоящий, былинный.

Я его тут же узнала, хоть до этого и видела лишь на картинках в книжках из своей прошлой жизни. Огромный, как скала, в простой, но крепкой кольчуге, повидавшей не одну сотню битв. На голове — старый, весь в отметинах от ударов шлем, из-под которого выбивались густые чёрные волосы, тронутые сединой. Никакого пафоса, никакой позолоты. Только сталь, время и шрамы. А лицо… Лицо у него было спокойное и усталое, как у медведя, который только что проснулся после долгой зимы. Морщины изрезали его, как овраги — землю, но во взгляде чувствовалась такая несокрушимая мощь, что коленки сами собой подгибались.

Он был совсем не похож на смазливого Алёшу Поповича, этого самовлюблённого франта. Он был настоящим. И от этого по спине бежал уже не просто холодок, а целый табун ледяных мурашек.

— Ой, мамочки… — просипел Шишок мне на ухо, вцепившись в мою рубаху всеми своими иголками так, что я зашипела. — Вот это… мужчина. Хозяйка, кажется, у нас наметились неприятности. Большие. Очень-очень большие. Размером примерно с этого дяденьку.

Богатырь не спеша слез с коня. Двигался он медленно, основательно, словно каждый его шаг весил пуд. Он даже не взглянул на толпу, которая расступалась перед ним, как река перед скалой. Он подошёл прямиком к клетке с лисой. Долго, очень долго смотрел на неё, а потом протянул свою ручищу, размером с две моих, и провёл пальцем по металлическому боку.

— Железо, — сказал он глухо, будто со дна бочки. Голос его прокатился по площади, и все вздрогнули. — Мёртвое железо.

Потом он повернулся к нам, к застывшей в немом ужасе толпе. Взгляд у него был тяжёлый, как мельничный жёрнов, но злым он не был. В нём читалась лишь бесконечная усталость и железобетонная уверенность в собственной правоте.

— Я прислан сюда князем Глебом, — произнёс он, и каждое слово было весомым, как булыжник. — Чтобы избавить эту землю от скверны. От колдовства, что калечит души и искажает наш мир.

Он говорил не как судья или палач. Он говорил, как лекарь, который пришёл удалить больную опухоль. Он свято верил в то, что делает правое дело. Верил, что служит своему князю и спасает нас, дураков, от нас самих.

— До меня дошли слухи, что в вашей деревне поселилась ведьма, — продолжил он, и его спокойный взгляд начал медленно сканировать толпу, останавливаясь на каждом лице. — Ведьма, что балуется с железными игрушками, отнимает у смерти тех, кому пора на покой, и смущает умы простых людей.

Толпа испуганно загудела, люди начали коситься друг на друга, а кое-кто, особо смелый, даже незаметно ткнул пальцем в сторону моей лавки. Спасибо, добрый люди.

— Я не ищу виноватых, — его голос стал ещё твёрже, не оставляя сомнений. — Я ищу истину. И я её найду. Пусть та, о ком говорят, выйдет сама. Я обещаю ей справедливый суд. По закону княжескому и по совести богатырской.

Он замолчал. В наступившей тишине кто-то из детей не выдержал и испуганно заплакал.

Я стояла, зажатая в толпе, рядом с Фёдором, который сжал кулаки до белых костяшек, и чувствовала, как ноги превращаются в вату. Ну всё. Приехали. Против такого врага не помогут ни мои отвары, ни хитроумные механизмы, ни даже моя «дикая сила». Как, скажите на милость, бороться с человеком, который искренне считает себя воплощением добра? Как победить ходячую легенду?

Он не был злодеем из сказки. Он был солдатом. Честным, прямым и абсолютно убеждённым в своей правоте. И именно это делало его самым страшным противником, какого только можно было вообразить.

* * *

На площади стало так тихо. Только что люди испуганно шептались, а теперь боялись даже вздохнуть. Посреди этого замершего моря людей стоял Илья Муромец. Огромный, спокойный, словно скала, он медленно обводил толпу тяжёлым взглядом. Он не то чтобы кого-то искал, нет. Он просто ждал. И от этого его молчаливого ожидания мороз шёл по коже похлеще любой угрозы.

— Я не выйду, — прошептала я, судорожно вцепившись в рукав Фёдора. Мои ладони вспотели, а сердце колотилось где-то в горле. — Он же… он же меня на месте в уголёк превратит одним взглядом!

— Не превратит, — так же тихо ответил охотник, не отрывая взгляда от богатыря. — Он не из таких. Он сначала будет судить по закону. А это, знаешь ли, ещё хуже бывает.

Но моего решения никто и не спрашивал. Илья, видимо, устав ждать, пока совесть в ком-то проснётся, двинулся вперёд. Медленно, но так неотвратимо, что я поняла — он идёт к нам. Прямиком к нашей травной лавке. Толпа тут же почтительно расступилась, образуя для него широкий коридор. Фёдор сделал шаг вперёд, пытаясь загородить меня своей широкой спиной, его рука сама собой легла на рукоять верного топора.

— Не надо, — остановила я его, дёрнув за рукав. — Силой тут ничего не решишь. Только хуже сделаешь.

Богатырь подошёл к нашему крыльцу и остановился. Его взгляд упёрся в Фёдора. Два воина, два защитника, два совершенно разных мира сошлись в одном безмолвном поединке взглядов.

— Отойди, добрый молодец, — спокойно, без капли злости или угрозы, произнёс Илья. Голос у него был низкий и гулкий, как колокол. — Не мешай правосудию свершиться.

— Она не ведьма, — глухо, но твёрдо ответил Фёдор. — Она людям помогает.

— Это решать не тебе и не мне, — с тяжёлым вздохом ответил богатырь. — А закону. Так что отойди. Не хочу я кровь понапрасну проливать.

Он не кричал, не угрожал, но в его голосе звучала такая древняя и несокрушимая мощь, что Фёдор, скрипнув зубами, всё же медленно отступил в сторону. Илья коротко кивнул ему, словно отдавая дань уважения за смелость, и шагнул через порог в нашу лавку.

Внутри было тихо и густо пахло сушёными травами. Аглая стояла за прилавком, прямая и гордая, как царица. В её глазах не было и тени страха, только холодное достоинство. Я же, наоборот, съёжилась за её спиной, чувствуя себя нашкодившим щенком, которого сейчас будут тыкать носом.

«Ну всё, приплыли, — раздался в моей голове панический писк Шишка. — Сейчас будет обыск с пристрастием! Хозяйка, быстро прячь меня! Вон в тот мешок с мукой! И скажи, что я — булочка! Очень чёрствая и совсем невкусная булочка! И вообще, у меня алиби — я весь день спал, свидетели есть!»

Но Илья не стал ничего крушить или переворачивать. Он медленно, с каким-то хозяйским видом, обошёл нашу скромную лавку. Его внимательный взгляд скользил по полкам, задерживаясь то на пучках трав, то на склянках с отварами, то на старых книгах в потёртых кожаных переплётах.

— Аглая, дочь Светозара, — негромко произнёс он, и я поняла, что он знает о ней всё, что нужно. — Давно я не видел таких запасов. Всё по старым правилам хранишь. Корешок к корешку, травка к травке.

— Как учили, так и храню, — сдержанно, не без гордости, ответила Аглая.

— Учили-то правильно, спору нет, — кивнул богатырь. — Да только времена нынче другие пошли. То, что раньше лечило, теперь, как говорят, калечит.

Он подошёл к столу, за которым обычно работала я, и взял в руки один из моих амулетов-невидимок. Повертел его в своих огромных, как медвежьи лапы, руках.

— А это что за узелки чудные? Не по-нашему плетёные.

— Обереги, — пискнула я, выглядывая из-за спины Аглаи. — От дурного глаза… и прочих напастей.

— От дурного глаза, значит, — хмыкнул он, и в его глазах промелькнула тень усмешки. — А от княжеского указа уберечь смогут?

Он положил амулет на место и продолжил осмотр. Он не рылся, не швырял вещи. Он действовал методично и неотвратимо, как сама судьба. Открывал каждую баночку, нюхал каждый порошок. Некоторые травы он, кажется, узнавал и даже одобрительно кивал.

— Ромашка… Это дело доброе. От живота помогает. А это что? Зверобой? Тоже вещь полезная, тоску гонит и сон крепкий дарит.

Но потом его взгляд упал на полку, где стояли мои, так сказать, «авторские» зелья. Он взял склянку с остатками зелья ржавчины. Открыл, осторожно понюхал и нахмурился.

— А это что за отрава? Пахнет болотом и мёртвым железом.

— От хвори железной, — тут же нашлась Аглая. — Нынче такая по лесу ходит, скот губит.

Илья долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на меня. Он ничего не сказал, но я поняла — не поверил ни единому слову. Он поставил склянку на место и взял в руки одну из книг, которую я пыталась изучать. Древний фолиант, который мне дала Аглая. Он с трудом, по слогам, начал читать непонятные руны.

— «Сила земли, сила воды…» — бормотал он себе под нос. — Всё по-старому. По-дедовски.

Он перелистал ещё несколько страниц и с шумом захлопнул книгу, подняв в воздух облачко пыли.

— Тёмной магией тут и не пахнет. Обычное деревенское знахарство. Запрещённое, да. Но не злое.

У меня внутри что-то робко пискнуло. Надежда. Маленькая, слабенькая, но такая желанная. Неужели пронесло?

Но Илья повернулся ко мне. И его взгляд стал таким тяжёлым, что я снова инстинктивно вжалась в Аглаю.

— А вот с тобой, девица, всё не так просто.

Он подошёл ко мне почти вплотную. От него пахло дорогой, пылью и чем-то ещё — силой. Настоящей, древней, от которой по спине бежали мурашки.

— Старосту от смерти спасла. Но не травами. Железных тварей остановила. Но не заговором. Я говорил со свидетелями. Они видели свет. Яркий, золотой. Такой свет не от ромашки бывает.

Он замолчал, глядя на меня в упор. Ждал ответа. А что я могла ему сказать? Правду?

— Я… я не знаю, — пролепетала я, чувствуя, как краснеют щёки. — Оно как-то само получилось.

— Само, значит, — он снова хмыкнул. — Что ж. Раз само, то и проверим.

Он отошёл на середину комнаты и снова обвёл её взглядом. Его глаза остановились на старом, треснувшем глиняном горшке, в котором Аглая держала букетик сухих васильков.

— Вот тебе моя проверка, целительница. Если твоя сила от света, ты докажешь это. А если от тьмы — она сама себя и выдаст.

Он указал своей огромной рукой на несчастный горшок.

— Собери его. Силой своей. Не прикасаясь. Чтобы стал он снова целым, как в тот день, когда его из глины слепили. А потом наполни его водой. Чистой, родниковой. И чтобы в той воде вырос цветок. Живой.

Я уставилась на него, как на сумасшедшего. Что⁈ Собрать разбитый горшок? Силой мысли? Да я стакан-то посинить не смогла, а тут такое!

— Но… это же невозможно! — вырвалось у меня.

— Для тёмной магии — да, — спокойно, как о погоде, ответил Илья. — Тьма умеет только разрушать. Ломать, убивать, портить. А вот свет… свет умеет творить. Созидать. Исцелять не только живое, но и мёртвое. Если в тебе есть хоть искра божья, ты справишься. А если нет…

Он не договорил, но я и так всё поняла. Это был не просто тест. Это был приговор. И у меня не было ни единого шанса его исполнить.

«Ну всё, хозяйка, это финиш, — обречённо простонал у меня в голове Шишок. — Приехали. Горшок он захотел! Цветочек! Может, ему ещё спеть и сплясать? Я же говорил, надо было бежать! А теперь что? Будем тут стоять и глупо хлопать глазами, пока он топор свой точить не начнёт? Хотя… погоди-ка… А если попробовать? Вдруг получится? Хуже-то уже точно не будет, верно? Терять-то нам всё равно нечего!»