Глава 22

Я стою, не смея даже вздохнуть. Сердце колотится под ребрами, мешая сделать хотя бы один нормальный вдох.

Взгляд непроизвольно мечется между Арсланом Капримовым, застывшим в вызывающей позе, и его отцом.

Парень врет. Врет в лицо отцу, прикрывая меня. Зачем?

При этом лицо Каримова-старшего наливается багровым цветом, тогда как лицо Арслана остается полностью непроницаемым.

— Ты? — голос Тагира Алиевича звучит низко, с угрожающей хрипотцой. — Ты разбил вазу династии Сун, Арслан? Ту самую, которую я привез три года назад с аукциона в Гонконге?

— Именно ее, — Каримов даже бровью не ведет. Он делает шаг вперед, слегка заслоняя меня от отца.

— И…, как это произошло? — требует Тагир Алиевич.

— Как это обычно происходит? Вертел в руках, не удержал. Бывает.

— Ты?

— Можешь вычесть ее стоимость из моего наследства.

Судя по лицу Каримова-старшего, ответ его не очень устраивает.

— Я…Это я…, — встреваю, потому что не хочу, чтобы с меня перекладывали ответственность.

Не хочу, чтобы Арслан потом использовал это против меня. Чтобы я была должна ему ещё больше.

— Я раз…

Каримов каким-то чудом оказывается немного за спиной. Секунда, и его рука на моей шее, словно бы невзначай, но сжимает очень даже чувствительно, прицельно.

Не больно, но жутко неприятно.

Черт!

— Зоя хочет сказать, что рада знакомству, не будем же омрачать его разборками.

— Конечно, — кивает папа Арсалана, тут же, словно по сигналу успокаиваясь. — Просто…О, боже, все же династия Сун…Учти, ты должен будешь! И не в столь отдаленном будущем, о котором ты упомянул.

— Окей.

Ладонь Каримова тем временем обжигает кожу даже сквозь тонкую ткань водолазки, но я не пытаюсь шелохнуться. Стою, замерев, боясь привлечь лишнее внимание Каримова-старшего.

Этот.... маньяк тоже не думает руку убирать, так впился пальцами, словно я — его личный трофей, который могут отобрать в любую секунду.

— Ладно, давайте и правда пить чай, — говорит уже примирительно Тагир Алиевич.

Стальные ноты пропадают из его голоса, он кажется обычным гостеприимным хозяином, если забыть о том, что минуту назад он едва не испепелил меня взглядом. Он лезет в шкаф за чашками, отворачиваясь к нам спиной.

Пользуясь моментом, я делаю резкий шаг вперед, пытаясь вырваться из хватки. Но Арслан реагирует мгновенно, пальцы сжимаются крепче. Я тут же, словно пружина, притягиваюсь обратно к нему.

Лопатками чувствую жар и каменную крепость его груди.

Какой же ужас!

— Отпусти, — цежу сквозь зубы, едва шевеля губами.

— Не лезь куда не просят, — прилетает жесткое, обжигающее в затылок.

Его голос вибрирует у меня в позвоночнике. Наконец, он разжимает пальцы, но не отходит — остается стоять пугающе близко.

— Кстати, чай отличный, — снова берет слово Тагир Алиевич, расставляя на столе тонкие фарфоровые чашки. — Я брал его на чайном рынке в Китае, в городе Гуанчжоу. Зоя, ты была когда-нибудь в Китае?

— Нет, — мотаю головой, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не была.

— Что ж, очень жаль. Китай — это такая страна, которую обязательно стоит посетить. Арслан, кстати, и тебе тоже. Обязательно.

— Обязательно, — чеканит Каримов.

В его интонации столько скрытого сарказма, что мне становится неловко за его отца.

Тагир Алиевич снова поворачивается ко мне, в его глазах мелькает грусть.

— Хотя сын не так уж меня и слушает. С тех пор, как я стал один воспитывать его...

Внутри все замирает. Тема скользкая, опасная, но любопытство сильнее страха.

— А... мама Арслана? — голос звучит тише, чем хотелось бы. Я боюсь продолжать, но слова уже вылетели.

Тагир Алиевич тяжело вздыхает, опираясь руками о столешницу.

— Сбежала с каким-то проходимцем и бросила нас, когда Арсу было всего пять.

— Бать! — перебивает его Арслан. Голос у него теперь ещё недовольнее, чем всегда. — Зоя пришла подтянуть меня по математике, а не выслушивать нашу родословную.

— Извини, сын, но что есть, то есть, — Каримов-старший пожимает плечами, и на мгновение мне кажется, что вся эта роскошь вокруг него — лишь декорации в очень одиноком доме. — Все ба... то есть...Что это я…Ведь Зоинька совсем не такая, да? В общем, вы занимайтесь. И пейте чай. А я пойду. Дела не ждут. На новую вазу зарабатывать.

Каримов-старший неожиданно выходит из кухни, и мы с Арсланом снова остаемся один на один.

Я снова в панике.

Тишина, воцарившаяся после ухода Тагира Алиевича, кажется ещё более зловещей, чем до его появления.

Теперь между нами не просто договор, а его семейная драма, и я кожей чувствую, как Арслана все бесит. Он сидит напротив, и от него исходят волны такой агрессии, что воздух кажется наэлектризованным.

— Я хочу домой, давай на сегодня закончим, — говорю, выпив свою порцию чая слишком поспешно, почти обжигая горло.

Хочется также вскочить и броситься к двери, но я пересиливаю себя. Складываю руки перед грудью в молитвенном жесте.

— Пожалуйста, Арслан.

Произнесение его имени вслух по-прежнему дается мне с трудом.

Каримов продолжает хмуриться, сверля меня тяжелым, недобрым взглядом. Его зрачки расширены, и в этой черноте я не вижу ни капли сочувствия — только раздражение.

— Ладно, — вздыхает он наконец, с грохотом отодвигая стул.

Мы выходим в холл.

Каримов не церемонится: он хватает мою куртку с комода и швыряет ее мне, словно какую-то половую тряпку. Куртка бьет меня по плечу, и я едва успеваю ее подхватить.

Он даже не смотрит на меня, просто идет к выходу, чеканя шаги.

В машине ещё тяжелее. Мотор Джипа рокочет, и этот звук отдается у меня в самом солнечном сплетении.

— Зря ты заступился за меня, — говорю я, глядя в окно на пролетающие мимо деревья.

Слова сами срываются с губ. Это все время вертелось на языке, жгло изнутри.

Арслан бросает на меня короткий взгляд.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— А ты зря треплешь лишнее, заучка. Сидела бы молча — было бы гораздо лучше.

— Я не хочу быть тебе должной, — упрямо продолжаю я, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия.

За такие «подарки» от таких, как он, приходится платить слишком дорого.

— Ты уже, — отрезает он, и в его голосе слышится насмешка. — С того самого момента, как переступила порог лицея. Так что расслабься и получай удовольствие от жизни.

Я сглатываю.

— А шея что? Это твой личный фетиш? — спрашиваю, и мой голос предательски дрожит.

Арслан вдруг ржет. Громко, резко, неприятно.

— Ага. Ничего не поделать, Зоя, — бросает он, не отрывая взгляда от дороги. — Просто когда ты рядом, мне все время хочется тебя придушить.

Он говорит это так обыденно, будто обсуждает погоду или оценки, но у меня по спине пробегает ледяная змейка. Я чувствую, как немеют кончики пальцев.

— Это из-за мамы? — голос мой звучит почти надтреснуто, но я не могу остановиться.

Какая-то самоубийственная смелость толкает меня на выяснение.

— Она вас бросила, и теперь вы с отцом считаете всех женщин… плохими? Считаете, что нам нельзя доверять? Что мы...хуже грязи под ногами?

Как бы ни банально звучало.

Внезапно раздается резкий визг тормозов. Меня швыряет вперед, ремень безопасности больно впивается в плечо и грудную клетку, вышибая дух.

Арслан резко выворачивает руль, и огромный Джип на скорости уходит на обочину.

Каримов глушит мотор. В салоне воцаряется такая тишина, что я слышу оглушительный стук собственного сердца.

Медленно, пугающе медленно он поворачивается ко мне.

От страха мне хочется просто исчезнуть, раствориться, провалиться сквозь это сиденье прямо на асфальт.

— Что? Собралась покопаться в моих мозгах? Решила поиграть в психолога?

Он подается вперед, нависая надо мной, перекрывая собой весь свет и кислород. Я чувствую запах его парфюма — терпкий, агрессивный, он словно заполняет мои легкие вместо воздуха.

— Завязывай с этим, малолетка, — чеканит он, и в его взгляде мелькает что-то такое острое, что я почти физически чувствую порез. — Ты нихрена обо мне не знаешь. Нихрена.

— Значит, я права? — шепчу я, хотя губы почти не слушаются.

Я вижу, как на его челюстях проступают желваки. Я коснулась того, что трогать было нельзя. Опасная зона. Мина замедленного действия.

— Нихрена ты не права! Поняла? — почти рычит. — И ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы, — подается настолько, что его дыхание обжигает мне щеку.

Я зажмуриваюсь, вжимаюсь в сиденье так сильно, как могу.

— Ты здесь, потому что я так захотел. Потому что ты мне должна, и потому что ты меня развлекаешь. Но…если я ещё раз услышу от тебя хоть что-то про мать…. хоть что-то в этом духе…

Он делает паузу, и я открываю глаза. Он смотрит прямо в упор, и я вижу, как сильно его перекрывает от сдерживаемого гнева.

Да-да. Я вдруг отчетливо вижу, вижу…затаенную боль.

— То что?

То что? То что?

И хоть я это не вслух произношу, но очень осязаемо транслирую.

— Ты пожалеешь, что вообще научилась говорить. Поняла? Думаешь, я не найду, чем заткнуть твой рот?

Я не могу даже кивнуть. Просто смотрю на него, парализованная этим коктейлем из ужаса и странного, болезненного осознания: я попала в самую точку.

Его агрессия — это просто броня. Огромная, тяжелая броня, которой он закрывает пятилетнего мальчика, которого когда-то бросила мама.

Ещё безжалостней, чем меня саму.

— Поняла? — повторяет он, ещё ниже склоняясь ко мне.

Лишь бы не дернуться, чтобы не коснулся.

— Поняла, — выдавливаю.

Каримов, наконец, отстраняется

Он снова заводит двигатель, и машина трогается.

Я отворачиваюсь к окну, чувствуя, как к лицу приливает жар — то ли от злости, то ли от унижения. Продолжать этот разговор бесполезно. И опасно.

А потому я сижу, не шевелясь.

До самого моего дома мы не произносим больше ни слова, но воздух, мне кажется, гудит так, будто мы оба под высоковольтной линией.

— Приехали, — бросает Каримов, въезжая в садовое товарищество, также не глядя в мою сторону. — Сваливай.

Дважды просить, конечно, не приходится. Я хватаю сумку с учебниками и буквально вылетаю из машины, чувствуя, как дрожат колени.

Хлопаю дверью и, не оборачиваясь, почти бегу к забору.

Мне кажется, что тяжелый, издевательский взгляд прицельно жжет спину, а в ушах всё ещё звучат его слова: «Должна. Должна одним лишь фактом своего существования». «Найду, чем заткнуть твой рот…»

Неудивительно, что едва я вижу Каримова в лицее, мои ноги вновь уходят в пятки, а в голове мутится….