Глава 31

Неделю я держусь. С трудом.

В понедельник я позвонила на работу, потому что еще не совсем оправилась от удара, нанесенного мне в пятницу вечером. Теперь, после нескольких дней самоизоляции и игнорирования всех сообщений и телефонных звонков, я наконец отваживаюсь выйти и днем в воскресенье оказываюсь на пороге дома моих родителей.

Дверь открывает мама, и я буквально падаю в ее объятия.

– Кора… милая, – произносит она знакомым, успокаивающим голосом, гладя меня по волосам. – Что случилось?

О, ничего особенного. Просто я пережила худшие четыре месяца за всю свою жизнь, только для того, чтобы сердце разбилось вдребезги как раз тогда, когда среди туч наконец выглянуло солнце.

Я рыдаю, как идиотка, уткнувшись ей в плечо, пока она заводит меня в дом и закрывает дверь.

– Он ушел, – прохрипела я.

Я не должна была это делать. Не должна была разваливаться на части перед женщиной, которая практически стала Дину свекровью – благодаря Мэнди. Это какое-то извращение, из-за которого хочется реветь еще сильнее.

Но сейчас мне действительно нужна мама.

– Кора, милая, давай поднимемся наверх и поговорим.

Я беру себя в руки настолько, чтобы, пошатываясь, подняться по лестнице и нырнуть под одеяло на кровати гостевой комнаты. Мама присаживается рядышком, обнимает меня и позволяет мне немного выплакаться. Приятно обнажить душу и получить утешение после недели одиночества и попыток пережить бурю.

Раньше Дин был моим утешением, но теперь его нет.

Мои волосы влажные от слез, когда мама убирает их с моего лица, шепча слова утешения у моего виска.

– Ты хочешь об этом поговорить?

Я киваю. Хочу, действительно хочу, но не знаю как.

– Просто я не уверена, как об этом вообще можно говорить. Ты сочтешь меня настоящей шлюхой.

– Я твоя мать, Кора. И никогда бы такого о тебе не подумала. Мы с папой прекрасно осознаем сложившуюся ситуацию, и, хотя это оказалось неожиданным потрясением, мы никогда не осуждали тебя и не думали о тебе хуже.

– Но почему? – Я поднимаю на нее опухшие от слез глаза. – Я сама себя судила. И до сих пор осуждаю.

– Потому что мы тебя любим… безоговорочно.

Я сглатываю нервный ком в горле и прижимаюсь носом к ее груди.

– Ничего из этого не должно было случиться. Никто не предполагал, как все обернется.

Моя мама продолжает гладить мои волосы, мою щеку, затем по руке и обратно. Материнская ласка усмиряет мое беспокойное сердце. Она позволяет мне несколько минут полежать в тишине, насладиться временным покоем, а затем говорит:

– Мне вдруг вспомнился твой последний год средней школы, когда из-за мононуклеоза ты шесть дней была прикована к постели, – вспоминает она, продолжая меня поглаживать. – Ты очень сильно болела. И едва могла встать с постели.

– Ты каждую ночь вот так меня обнимала и пела мне колыбельные. Мне было стыдно, и я просила тебя уйти, потому что считала себя взрослой. Но втайне мне это нравилось. – На моих губах расцветает задумчивая улыбка. – Это помогало мне чувствовать себя лучше.

Она кивает.

– И каждый день на ужин я приносила тебе в спальню домашний куриный суп с лапшой.

Я до сих пор помню этот суп. Он был очень вкусный. И я каждый день с нетерпением ждала этого момента. Даже в те дни, когда у меня не было аппетита, суп согревал меня и заставлял улыбаться.

– Помню. Я любила его.

Мама отстраняется, чтобы поймать мой взгляд, понимающая улыбка растягивается на ее красивом лице. Она наклоняется, чтобы поцеловать меня в висок, а затем шепчет:

– Этот суп был от Дина.

Грудь резко сдавливает, и я резко выдыхаю весь воздух из легких.

– Что?

– Он приходил каждый день после школы, чтобы позаниматься с Мэнди, и приносил тебе суп. Он никогда не придавал этому большого значения. Вел себя так, как будто это ничего не значило. – Она сжимает мою руку, замечая мои округлившиеся, полные слез глаза. – Он всегда о тебе заботился, Кора.

Меня засасывает водоворот мыслей, и я возвращаюсь к нашим первым дням поддразниваний и взаимной неприязни. Единственные воспоминания о Дине, которые выделяются в памяти со времен школы, – это тщательно продуманные шалости, например, когда Дин украл из научной лаборатории тарантула и спрятал его в моей спортивной обуви.

Это было в мой первый день.

Это было после того, как мы обменялись с ним милым взглядом через весь класс мистера Адилмана, и я подумала, что, возможно, мы подружимся.

Не-а. Достаточно вспомнить волосатого паука в моей кроссовке, из-за которого я так сильно испугалась, что полдня провела в кабинете медсестры, приходя в себя.

Не было никаких героических жестов или добрых слов. И супа не было.

Я провожу языком по сухим губам, чувствуя себя сбитой с толку.

– Почему ты мне не сказала?

Мама поднимает взгляд и со вздохом откидывается на подушку.

– Даже не знаю. – Она поворачивает голову и натыкается на мой пристальный взгляд. Я перевариваю информацию. – Но после этого я начала кое-что замечать. Мелочи. Просто он иногда так смотрел на тебя, что-то было в его глазах… точно не знаю. Восхищение. Нежность. Не думаю, что он сам это осознавал. Никто из вас.

– Ты думаешь… думаешь, у нас всегда были чувства друг к другу? – Нет. Это не может быть правдой. Я ненавидела его, и он ненавидел меня.

– Подсознательно я думаю, что между вами всегда была особая связь, – произносит она с задумчивым выражением лица. – Я никогда не сомневалась в его верности Мэнди. Знаю, что они очень заботились друг о друге. Но с годами мне стали заметны между ними различия. Они выросли в разных людей, которые не так хорошо подходили друг другу, как вначале. Конечно, я никогда не ожидала ничего подобного, но… Не могу сказать, что сильно удивилась.

Я просто моргаю, пока внутренности скручиваются узлами.

– Ты его не ненавидишь?

Мама заправляет мне за ухо прядь волос.

– Я не ненавижу его, милая. Дин всегда был мне как сын, и мы с твоим отцом оба знаем, что ничего из этого не было преднамеренным. Это не гнусный заговор с целью навредить твоей сестре. Просто ужасная ситуация для всех, и мы знали, что впереди нас ждут трудные дороги с еще более трудным выбором. Мы с твоей сестрой много и подолгу беседуем, и времени потребуется немало, но я уверена, что вы найдете свой путь друг к другу. – Она целует меня в лоб. – Нам больно за Мэнди. Нам больно за тебя. Нам больно за Дина.

Слезы тихими струйками текут по моим щекам, и я с глубоким вздохом переворачиваюсь на спину.

– Он ушел, мам. Он сказал, что мешает мне исцеляться, поэтому согласился на перевод по работе в Блумингтон, просто чтобы быть подальше от меня. Утверждал, что согласился, потому что любит меня, но ведь в этом нет никакого смысла… – Тихие слезы оборачиваются шумными рыданиями, когда меня снова душит реальность. – Я не представляю, как буду со всем справляться без него.

Она снова обнимает меня, притягивая к себе.

– Кора, дорогая… любовь не существует без жертв. Иногда эти жертвы заключаются в том, чтобы проснуться на десять минут раньше и сварить своему партнеру кофе. Иногда это значит устроиться на вторую работу, чтобы прокормить свою семью. Иногда значит не спать всю ночь с новорожденным, чтобы твоя вторая половинка наконец-то смогла выспаться. Или откопать машину на подъездной дорожке после снежной бури. – Она кладет ладонь на мою мокрую щеку и ласково улыбается. – А иногда это означает принести окончательную жертву и уйти ради общего блага.

Я качаю головой сквозь душераздирающие рыдания.

– Я не хочу быть окончательной жертвой. Я хочу быть той, которой утром варят кофе.

– О, милая. – Мама крепко меня обнимает и неожиданно усмехается. – Тебе нужно думать об этом как об акте любви, а не как об акте предательства. И я думаю, тебе следует потратить освободившееся время на то, чтобы немного покопаться в себе и по кусочкам собрать свою жизнь воедино. А я буду рядом, и во всем тебе помогу. И твой отец тоже. Это необязательно конец… Думай об этом как о своем шансе начать все сначала.

Я шмыгаю носом, вспоминая свой последний разговор с Дином в моей гостиной в прошлую пятницу.

Вспоминая выражение его глаз, когда я вернула медальон, самый драгоценный подарок, который я когда-либо получала, и обрушила на него свои гневные слова. Это был наш последний момент вместе. Наш последний танец. А я позволила своим демонам взять верх и причинить ему боль, когда ему было так же плохо, как мне.

Может быть, моя мама права.

Может быть, все дело в любви.

Может быть, любовь – это петь ее любимую песню в темноте, чтобы помочь уснуть.

Может быть, любовь – это отдать свою обувь, чтобы помочь согреться.

Может быть, любовь – это приехать посреди ночи, когда отключается электричество, потому что ты знаешь о ее боязни темноты.

И, может быть, любовь – это уйти, потому что другого способа вновь обрести свет в душе нет.

Мне хочется верить, что сложившиеся обстоятельства стали причиной изменений наших чувств. Что именно это их всколыхнуло и привело в движение, как приливная волна. Но подобные чувства не могут зародиться в течение трех недель. Они создаются со временем, расцветают и растут, проявляются в нечто большее, чем мы оба способны охватить.

Наше испытание, возможно, и открыло дверь, но оно открыло дверь, замок на которой уже был сорван. У нас с Дином всегда была связь – особенная химия. Она скрывалась за шутками и розыгрышами, враждебными словами и глупыми шалостями, но всегда было что-то. И если прокрутить в уме последние пятнадцать лет, как кинопленку, я бы заметила признаки. Заметила, как откровенно игнорировала их из-за обстоятельств, невежества и нашей вечной конфронтации.

Я бы распознала выражение его глаз в зеркале заднего вида после того, как мы спасли Вьюгу посреди заснеженного шоссе.

Увидела раскаяние и ужас на его лице, когда он решил, что чуть не убил меня пончиком с кукурузным крахмалом.

Я бы заметила его подмигивания, ухмылки и огонек в глазах всякий раз, когда мы были рядом.

Обратила бы внимание на его заботливые объятия в клинике для животных, когда он старался поддержать меня.

Я бы вспомнила, как он приехал за мной в ту роковую ночь в ноябре почти в два часа ночи – без колебаний, без вопросов.

Вспомнила его благородные слова в подвале: «Сделай со мной то, что тебе хочется. Оставь ее в покое».

Я бы вернулась в прошедшую пятницу в свою гостиную и послушала его, по-настоящему услышала его, и повела себя совсем по-другому.

У меня вырывается отчаянный всхлип, и я сажусь в постели, запястьем вытирая глаза и поворачиваясь лицом к маме.

– Я… Я должна идти.

Она в последний раз проводит пальцами по моим волосам и отстраняется, нежно сжимая мое плечо.

– Знаю.

Я наклоняюсь и крепко обнимаю ее, утыкаясь заплаканным лицом в ее шею и вдыхая запах ванили – аромат духов, который у меня стойко ассоциируется с матерью.

– Спасибо. Прости за все, через что мне пришлось заставить тебя пройти.

– Ох, Корабелла… – Она целует меня в щеку, прежде чем отпустить. – Просто поправляйся. В борьбе нет ничего постыдного, но ты не можешь вечно так жить. Мы все рядом.

Мы обнимаемся напоследок, а потом я сбегаю по лестнице, выхожу за дверь и запрыгиваю в свою машину. Сейчас чуть больше часа дня, и есть шанс, что он еще не уехал.

Я хочу попрощаться. По-настоящему попрощаться.

Я лечу через весь город, вероятно, нарушая по меньшей мере одиннадцать правил дорожного движения, и паркуюсь перед его таунхаусом. Выбегаю из машины, даже не потрудившись закрыть дверь. Я бегу по знакомой дорожке, заглядываю в боковое окно и стучу в дверь. Вглядываюсь сквозь пыльное стекло, но за ним, кажется, никого. Все вокруг выглядит пустым. Опустевшим и чистым.

Нет.

Я опоздала.

Поворачиваюсь и скольжу спиной по двери, пока не опускаюсь на цементное крыльцо. Я думаю о том, чтобы позвонить ему. Написать ему сообщение.

Но я даже не знаю, что сказать.

Я боюсь, что вместо всех слов прощания получится:

«Я хочу тебя. Ты мне нужен. Вернись».

И теперь я знаю, знаю… единственный из нас, кому действительно нужно вернуться, – это мне.

Пятнадцать минут спустя я брожу по своему переднему двору, как зомби, потерянная и измученная. Я так поглощена эмоциональными переживаниями, что чуть не пропускаю конверт, приклеенный скотчем к моей бирюзовой двери. На нем нацарапано мое имя.

Корабелла.

У меня перехватывает дыхание, когда я тянусь за белым конвертом, срываю его с двери и провожу указательным пальцем по своему имени, написанному черными чернилами. Я с трудом сглатываю, разрывая печать, а затем с моих губ срывается вздох.

Внутри спрятан медальон вместе с запиской:

Оно все еще бьется.

С тобой все хорошо.

А я все еще тебя люблю.

Дин.

Слова расплываются от слез, и я захлебываюсь рвущимся наружу рыданием. Лезу в конверт и дрожащей рукой вытаскиваю знакомую золотую цепочку, зажимая конверт между коленями, пока застегиваю замочек под волосами. Кулон ложится на груди, сердце к сердцу, и я улыбаюсь, ощущая крошечный вес на шее. Затем я прижимаю кончики пальцев к ребрам и закрываю глаза, слушая свое сердцебиение и позволяя ему меня успокоить.

Любовь заключает в себе столько всего, о чем раньше никогда не думала и не знала… и одно из ее проявлений – быть лучшей версией себя, насколько это возможно, вопреки любым препятствиям, стоящим на твоем пути. Независимо от того, насколько темным, трудным или болезненным может быть путь к выздоровлению. Независимо от того, сколько ударов или неудач попытаются вновь окунуть тебя в грязь.

Мы не можем подарить свое сердце другому человеку, не полюбив сначала свое собственное. И именно это я планирую сделать.