Глава 2

Первые несколько секунд после начала настоящей неприятности всегда уходят на то, чтобы убедиться: это не у тебя в голове.

Медора смотрела на жалобы, письма, тетрадь, варежку в коробке с массажёром и понимала, что у её воображения, при всех недостатках, всё-таки вкус был получше.

Портал снова дрогнул.

На этот раз из него выпал тонкий свёрток, перевязанный синим шнурком, и с таким достоинством лёг на пол, будто имел полное право здесь находиться. Сразу за ним вылетел тяжёлый пакет с чьей-то печатью, потом маленькая круглая жестянка, потом ещё одна жалоба, потом письмо, потом какой-то лист с печатью настолько сложной, что на её разглядывание у человека могла уйти вся вера в административное устройство мира.

— Что это? — тихо спросил мужчина с массажёром.

— Я же сказала, плохой знак, — ответила Медора.

— Это я понял. Что именно происходит?

— Если бы я знала, мне было бы легче вас ненавидеть.

Кот не отрывал взгляда от портала.

— Для начала убери бумаги с контура. Если он захлебнётся, станет совсем весело.

— Мне не нравится, как ты употребляешь слово «весело».

— Я вкладываю в него профессиональную безнадёжность.

Медора быстро присела и стала сгребать письма и жалобы в одну сторону. Мужчина после короткой внутренней борьбы положил коробку с массажёром на стойку и присоединился. Работал он быстро, без суеты, только с выражением лица, на котором было написано, что он сознательно принимает худшее решение за это утро.

Призрак Аркадий Лаврентьевич тоже сделал попытку помочь и сразу прошёл ладонью сквозь пачку писем.

— Унизительно, — сказал он.

— Тогда хотя бы не мешайте, — отозвалась Медора.

— Я и не мешаю. Я страдаю рядом.

— Вы делаете это убедительно.

Из портала выпал ещё один свёрток, мягкий и подозрительно тёплый. Он ударился о пол, издал тонкий обиженный писк и затих.

Медора остановилась.

— Нет.

— Да, — сказал кот.

— Только не говори, что там опять что-то живое.

— Почему опять? Утро только началось.

— Это уже плохое утро.

— У нас бывают другие?

Она не ответила. Быстро подняла последний лист с пола, сунула его под стойку к остальным и только после этого осторожно подошла к свёртку. Ткань была серой, плотной, дорогой. Узел завязан туго. Изнутри шло едва заметное тепло, как от живого существа или сильно обиженной магии.

Медора оглянулась на мужчину.

— Как вас зовут?

— Лионел.

— Хорошо, Лионел. Если я сейчас это развяжу, а оттуда что-нибудь укусит меня в лицо, вы будете действовать быстро.

— Что именно делать быстро?

— По обстоятельствам.

— Замечательное объяснение.

— Я работаю с тем, что есть.

Она потянула узел. Ткань разошлась. Внутри лежала маленькая подушка в золотистом чехле. На вид совершенно безобидная. Если не считать того, что подушка тихо вздыхала.

Кот заглянул через её плечо.

— Антистресс.

— Почему она вздыхает?

— Переполнена.

— Чем?

— Чужими эмоциями. Чем же ещё.

Медора осторожно подняла подушку двумя руками. Та сразу стала неприятно тяжёлой. Не физически — как будто на неё одновременно навалились раздражение, усталость, обида, сдержанная ярость, разочарование и ещё какая-то специфическая тоска, которая обычно появляется у людей после визита в государственное учреждение.

— Поставь обратно, — сказал кот.

— Уже поняла.

Она опустила подушку на стойку. Подушка издала долгий страдальческий звук, похожий на выдох человека, которому только что сообщили, что ремонт затянется ещё на полгода.

Лионел посмотрел на неё с глубоким подозрением.

— У вас все вещи такие?

— Нет. Некоторые хуже.

— И вы здесь работаете добровольно?

— Вопрос поставлен оскорбительно.

Портал снова загудел. На этот раз глуше, глубже. Воздух внутри арки стал темнее, как мутная вода перед бурей.

Медора выпрямилась.

— Так. Всё. Портальную зону закрываем.

— Как? — спросил Лионел.

— В идеальном мире — временным контуром, штатным магом и двумя людьми из техподдержки.

— А в вашем?

— В моём — табличкой, плохим настроением и надеждой.

Она обошла стойку, достала из нижнего ящика складную стойку с верёвкой, которую обычно ставили, когда кто-нибудь проливал зелье, и быстро перегородила проход к арке. Потом повесила на верёвку табличку Технический перерыв. Табличка давно утратила всякую способность вызывать уважение, но люди всё ещё слегка пугались строгого шрифта.

Кот сел под ней и одобрительно кивнул.

— Вижу, цивилизация держится.

— На нитке и скотче.

— На них держится всё лучшее.

Лионел стоял рядом, всё ещё держа одну пачку писем в руках.

— Мне уйти?

— Нет, — сказала Медора.

— Почему?

— Потому что если это сейчас снова плюнет в зал, мне понадобится ещё одна пара рук.

— А если я не хочу участвовать?

— Тогда зачем вы до сих пор стоите?

Он посмотрел сначала на портал, потом на массажёр, потом на свои руки.

— Не знаю.

— Очень хорошо. Значит, вы уже адаптируетесь.

Она подошла к стойке, взяла из-под неё тетрадь, выпавшую из арки, и быстро перелистнула первые страницы. Почерк был аккуратный, мелкий, раздражённый. Судя по записям, это был журнал внутренней переписки какой-то службы согласований. Медора даже читать не стала глубже. Утром, когда из портала вылетают чужие жалобы, знакомство с межведомственной перепиской может навсегда испортить человеку характер.

— Что это? — спросил Лионел.

— Чужая беда.

— А если точнее?

— Если точнее, то кто-то где-то уже очень давно страдает и пишет об этом сухим служебным языком.

Призрак подплыл ближе, с любопытством заглянул ей через плечо и уважительно сказал:

— Хороший слог. Видно, что писал человек, которого много раз предали системой.

— Вам бы понравилось всё, что пахнет бюрократией и личным несчастьем.

— После смерти начинаешь ценить стиль.

Медора положила тетрадь отдельно. Жалобы — отдельно. Письма — отдельно. Варежку — тоже отдельно, просто потому, что варежка среди всего этого выглядела уже оскорбительно загадочно.

— Почему варежка? — спросил Лионел, видимо, подумав о том же.

— Если я узнаю, скажу.

— Не обманете?

— Обману, если будет не до вас.

Он хмыкнул. Это был первый звук с его стороны, похожий на слабое, сильно больное чувство юмора.

Корзинка с тумангрызом на краю стойки тихо зашуршала. Медора сразу обернулась. Салфетка на корзинке вздымалась и опадала. Детёныш внутри явно чувствовал общее напряжение и собирался либо присоединиться к нему, либо ухудшить.

— Только не сейчас, — сказала Медора.

Тумангрыз издал такой звук, будто его глубоко оскорбляло само существование расписания.

Кот запрыгнул на стойку и посмотрел на корзинку.

— Он нервничает.

— Я тоже.

— У него, по крайней мере, есть причина.

— Ты сейчас очень выбираешь момент, чтобы стать невыносимым.

— Нет. Я с утра уже был.

Дверь хлопнула.

Все одновременно повернули головы.

На пороге стояла девушка в вязаной шапке с криво пришитым помпоном. В руках у неё был пакет, покрытый изморозью. Волосы, выбившиеся из-под шапки, были совершенно невозможного цвета — густого, трагического, будто красный и бордовый долго спорили друг с другом и в итоге оба проиграли.

Девушка решительно подошла к стойке.

— Я хочу вернуть шампунь.

Медора медленно моргнула.

— Конечно.

— Он врёт.

— Что именно обещал?

— Холодный каштан.

— А дал?

Девушка сорвала шапку.

Лионел очень тихо кашлянул. Призрак с искренним интересом наклонил голову. Даже кот несколько секунд молчал, как человек, оценивающий крупную стилистическую катастрофу.

— Утро личных драм, — наконец сказал он.

— Я заказывала нормальный цвет, — с чувством произнесла девушка. — А теперь у меня на голове внутренний кризис.

— Покажите код заказа, пожалуйста, — сказала Медора.

Девушка молча поднесла телефон к сканеру. Тот пискнул.

— Использовали один раз? — спросила Медора.

— Один. По инструкции. Почти.

— «Почти» — опасное слово.

— Я просто нанесла сверху бальзам.

Кот поднял голову.

— Очень плохая идея.

— Почему?

— Потому что у вас на бальзаме до сих пор запах лунного уксуса и трёх капель романтического унижения.

Девушка вспыхнула почти в тон волосам.

— Это был не романтический.

— Значит, унижение просто шло без любви, — сказал кот.

Лионел отвернулся, но уже поздно — Медора заметила, что ему всё-таки смешно.

— Хорошо, — сказала она. — Шампунь принимаем на проверку состава. Если дополнительное вмешательство было не критичным, деньги вернут.

— А если критичным?

— Тогда вам скажут, что оттенок сформирован индивидуально на основе внутреннего образа.

— Это ужасно.

— Я не спорю.

Пока девушка подписывала бланк приёма, в зал вошёл ещё один клиент — мужчина с таким лицом, будто ещё немного, и он начнёт лично мстить всем предметам интерьера. В руках у него была чёрная обложка на паспорт.

— Возврат, — сказал он с порога.

— Причина? — спросила Медора.

— Не отдаёт.

— Что именно?

— Паспорт. Мой.

Кот оживился.

— Люблю эту модель.

Мужчина подошёл и хлопнул обложкой по стойке.

— Она закрылась вчера вечером. С документом внутри. И с тех пор не открывается.

— Код заказа.

Он показал телефон. Сканер пискнул.

— Попытки вскрытия были? — спросила Медора.

— Только разумные.

— А неразумные?

— Я один раз ударил ею по столу.

— Зря.

— Почему?

— Потому что защитные обложки очень чувствительны к недоверию.

— Это кусок кожи.

— Вы только что разговариваете с куском кожи через меня, — заметил кот.

Мужчина уставился на него тяжёлым взглядом.

— Я не понимаю, почему здесь со мной спорит кот.

— Потому что со мной вы уже спорите сами, — сказала Медора. — Давайте сюда.

Она взяла обложку, попробовала открыть. Та сжалась у неё в руках и мягко, но ощутимо ударила разрядом по пальцам.

— Вредная, — сказала Медора.

— Вот! — воскликнул мужчина. — Я именно это и пытаюсь объяснить.

— Она считает вас угрозой.

— Я её владелец.

— Это не всегда аргумент.

Кот подошёл ближе и лениво посмотрел на обложку.

— Возможно, вы сами себе не нравитесь.

Мужчина побледнел от такой степени оскорбления.

— Мне нужен паспорт. У меня поезд.

— Тогда придётся договариваться.

— С чем?

— С обложкой.

В помещении повисла тишина, в которой одновременно было слышно, как девушка с невозможными волосами наслаждается чужим унижением, как Лионел внутренне сдаётся устройству этого мира, как призрак Аркадий Лаврентьевич уже почти счастлив.

Медора постучала пальцем по обложке.

— Так. Документ нужен владельцу. Оснований для удержания нет. Никто не собирается использовать его во зло, по крайней мере, сегодня. Открывайся.

Обложка не отреагировала.

Кот чуть наклонился.

— Ты мягко просишь.

— А ты?

Он сел перед обложкой, обернул хвост вокруг лап и сказал почти ласково:

— Если ты сейчас же не раскроешься, я оформлю тебя как товар с характерологическим дефектом и отправлю на уценку в пригород.

Обложка дрогнула.

Медора посмотрела на неё с уважением. Мужчина — с ужасом.

Клапан медленно приподнялся. Потом ещё. Потом защёлка жалобно щёлкнула.

Мужчина выхватил паспорт так быстро, словно тот мог снова исчезнуть, и прижал к груди.

— Всё? — спросил он недоверчиво.

— Нет, — сказала Медора. — Теперь подпишите, что товар вскрыт в вашем присутствии, документ извлечён, претензия временно урегулирована.

— Но претензии у меня есть.

— Тогда подпишите, что они у вас есть, но документ пока важнее.

Он уставился на неё.

— Вы говорите так, будто издеваетесь.

— Я говорю так, будто у меня вторник.

Пока мужчина расписывался, шампунь был оформлен на проверку, а тумангрыз снова завозился под салфеткой. У Медоры наконец появилась короткая, почти неприличная мысль о чае. Горячем. Крепком. Желательно в тишине и без свидетелей. Мысль была настолько прекрасной, что почти сразу же умерла.

Портал за спиной глухо ухнул.

Медора резко обернулась.

Арка потемнела глубже прежнего. Воздух внутри сжался в плотный комок, а потом с сухим треском разошёлся. На пол выпала узкая деревянная коробка, за ней сразу вторая, потом большой мешок, потом круглый жестяной контейнер с маркировкой, которую Медора не успела прочитать, потому что следом посыпались ещё две коробки и плоский пакет с печатью.

— Нет, — сказала она.

— Очень конструктивно, — заметил кот.

Портал будто услышал и обиделся. Следующая партия пришла сразу. Коробки, свёртки, пакеты, длинный футляр, что-то шуршащее, что-то явно тяжёлое, ещё письма. Всё это быстро, без уважения к помещению и порядку, валилось на пол прямо в проход.

Медора кинулась к контуру первой.

— Убираем с площадки! Быстро!

— Я вообще-то пришёл не за этим, — сказал Лионел, но уже подхватывал длинный футляр.

— А я, по-вашему, мечтала о таком утре?

— Не думаю.

— Тогда работаем.

Клиенты отпрянули к стене. Мужчина с паспортной обложкой немедленно воспользовался хаосом и исчез, прихватив паспорт и свою временную свободу. Девушка с шампунем осталась — либо от любопытства, либо потому, что на фоне происходящего её волосы внезапно перестали быть главным событием дня.

— Вам лучше выйти, — бросила ей Медора.

— А деньги?

— Вернём позже!

— Но—

— Позже!

Девушка обиженно поджала губы, но отступила к двери. Призрак Аркадий Лаврентьевич, разумеется, остался ближе всех к действию, поскольку ничто не удерживает людей рядом с чужой катастрофой сильнее, чем невозможность реально пострадать.

Коробок становилось всё больше. Медора хватала их и оттаскивала к стеллажам, освобождая место у арки. Лионел действовал молча и очень быстро. Один раз он подхватил пакет за угол и тут же отдёрнул руку.

— Осторожно, — сказал кот. — Это, кажется, шепчет.

— Что именно?

— Пока ничего хорошего.

Медора ногой подтолкнула мешок под стойку. Потом схватила круглую жестянку, на которой было написано Открывать только в тишине. Поставила подальше. Следом вытащила из-под контура узкий футляр, подозрительно знакомый по форме, и машинально сунула Лионелу.

— Держите.

Он открыл крышку на ходу.

Внутри лежала кружка-термос.

Лионел несколько секунд просто смотрел внутрь.

Потом очень спокойно закрыл футляр.

— Я вас предупреждал, — сказала Медора, хватая следующую коробку.

— Нет, — ответил он. — Это уже личное.

— С чьей стороны?

— Судьбы.

Кот злорадно посмотрел на него.

— Не переживай. Может быть, она просто хочет, чтобы ты дожил до зимы.

Поток наконец ослаб. Потом затих совсем. Портал ещё несколько раз нервно дрогнул, выдал одну маленькую коробочку с серебряной ленточкой и замолчал.

В зале стало слышно дыхание живых, шелест бумаг, тихое довольное сопение подушки-антистресса и негодование Медоры, которое пока существовало без слов.

Пол был почти полностью заставлен.

— Ну, — сказал кот. — Теперь можно признать, что у нас небольшие затруднения.

— Небольшие? — спросила Медора.

— Для конца света умеренные.

Она медленно выпрямилась и оглядела зал. Между стеллажами образовался настоящий лабиринт из доставленных вещей. Если бы сейчас в пункт зашёл кто-то новый, он решил бы, что попал либо на склад в день переезда, либо в дурной сон человека, который слишком долго работает с возвратами.

Девушка у двери первой нарушила тишину:

— Мне можно уже пойти?

— Можно, — сказала Медора. — И очень желательно.

— А возврат?

— Оформлен.

— А деньги?

— После проверки.

— То есть сегодня нет?

— Сегодня у меня даже достоинства уже нет.

Девушка подумала, кивнула и быстро вышла. Правильно. Некоторые люди умеют распознавать чужой предел, когда видят его вблизи.

Лионел поставил кружку рядом с массажёром.

— Это уже второй.

— Не хочу вас огорчать, — сказала Медора, — но, возможно, не последний.

— Замечательно.

Он сказал это так, что слово стало звучать как проклятие.

Призрак проплыл между двумя коробками и глубокомысленно заметил:

— В моё время торговля была гораздо менее амбициозной.

— В ваше время, — отозвалась Медора, — люди хотя бы умирали без qr-кода.

— Это было удобнее.

Кот уже запрыгнул на стойку и осматривал завал с хозяйским видом.

— Нам нужна сортировка.

— Нам нужен второй зал, — сказала Медора.

— Это уже мечты.

— Нам нужен хотя бы пустой угол.

— Это утопия.

Она потёрла переносицу и начала разбирать ближайшую к стойке кучу. Сначала вещи с понятной маркировкой. Потом всё подозрительное отдельно. Потом бумажное отдельно. Потом то, что лучше вообще не трогать, — ещё отдельно.

Одна коробка была подписана как Тарелки. Это хотя бы не обещало внезапного философского кризиса. Другая — Носки. Третья — Комплект универсальных адаптеров. Четвёртая вообще не имела подписи, но тихо мурлыкала. Медора сразу отставила её подальше.

Лионел поднял длинный тубус.

— Это что?

— Читайте.

— Расчёска-стилист.

— Ставьте к бытовому.

— Здесь есть бытовое?

— Я пытаюсь в это верить.

Он кивнул и поставил тубус к носкам. Потом поднял небольшую плоскую коробку, потряс. Внутри что-то мерно звякнуло.

— Мужские трусы на удачу.

Он замолчал.

Кот посмотрел на него с неподдельным интересом.

— Если это снова тебе, я начну уважать замысел судьбы.

— Я подожгу этот пункт.

— Не надо, — сказала Медора. — Мне ещё в нём работать.

— Зачем?

— Это другой философский вопрос.

Она наклонилась к пакету без маркировки. Внутри что-то резко ударило в стенку, и Медора отдёрнула руку.

— Нет. Это тоже в подозрительное.

— Что там?

— Узнаем потом. Если переживём обед.

Тумангрыз в корзинке снова заворчал. Медора бросила на него взгляд и внезапно поймала себя на мысли, что вид у детёныша обиженный, но не злой. Скорее, беспокойный. Он шевелился ровно тогда, когда портал начинал работать неправильно. И успокаивался, когда арка замирала.

Она подошла к корзинке.

— Ты что-то чувствуешь, да?

Тумангрыз посмотрел на неё круглыми глазами и медленно чихнул сероватым облачком.

Облачко упало не вниз, а в сторону — прямо на длинную коробку без маркировки, лежавшую ближе всех к стойке. На крышке на секунду проступил знак. Очень бледный, почти незаметный. Как будто что-то было спрятано под поверхностью и на миг дало о себе знать.

Медора замерла.

— Кот.

Он уже был рядом.

— Вижу.

— Это что?

— Не нравится мне это.

— Очень исчерпывающе.

— Это не обычная складская метка. И не клиентская. И не логистическая.

Лионел подошёл ближе.

— А какая?

Кот наклонил голову, не сводя глаз с коробки.

— Чужая.

Медора осторожно коснулась крышки. Знак уже исчез.

— Мне начинает казаться, что вы злоупотребляете словом «чужое», — сказал Лионел.

— Мне начинает казаться, что кто-то злоупотребляет нашими порталами, — ответила Медора.

Она выпрямилась и оглядела завал снова. Теперь он выглядел иначе. Уже не просто как утренний хаос, не как перегрузка, не как чужая халатность. Слишком много было странного. Живой тумангрыз без маркировки. Жалобы из неизвестных ведомств. Антистресс-подушка, вылетевшая отдельно от остального. И вот эта метка, похожая на след чужой руки там, где её быть не должно.

— Это не случайность, — тихо сказала она.

— Что именно? — спросил Лионел.

— Всё сразу.

Призрак Аркадий Лаврентьевич подплыл ближе, заинтересованный новым уровнем тревоги.

— Вы хотите сказать, кто-то намеренно перепутал маршруты?

— Нет, — сказала Медора. — Я хочу сказать, что кто-то не просто перепутал. Кто-то лезет внутрь.

Кот сел и обернул хвост вокруг лап.

— Наконец-то.

— Что значит «наконец-то»?

— Это значит, я с утра ждал, когда до тебя дойдёт.

— И не мог сказать раньше?

— Мог. Но ты была занята клиентами и отрицанием.

Лионел посмотрел на них по очереди.

— Мне кто-нибудь объяснит, почему я всё ещё здесь?

— Потому что, — сказала Медора, — вы единственный человек в зале, который уже сегодня видел хотя бы два предмета, выпавших вам вместо судьбы, и всё ещё не ушёл.

— Это плохой критерий.

— Зато надёжный.

Дверной колокольчик звякнул снова.

На этот раз в зал никто не вошёл. На пороге только появилась рука в сером рукаве и просунула в дверь служебную трубку для срочных уведомлений. Потом рука мгновенно исчезла.

Медора подошла, подняла трубку. На восковой пробке стояла печать центрального узла. У неё уже от одного вида этой печати начинала болеть душа.

Она сломала воск, вытянула свёрнутый лист, развернула.

Прочитала.

Потом перечитала ещё раз, надеясь, что слова из жалости перестроятся в более человеческий порядок. Не перестроились.

— Ну? — спросил кот.

Медора медленно опустила лист.

— Из-за временной перегрузки логистических каналов, — сказала она очень ровным голосом, — все спорные, нестандартные, спорно нестандартные и нестандартно спорные отправления ближайшие сутки перераспределяются на наш пункт.

Тишина в зале стала такой полной, что было слышно, как подушка-антистресс опять тяжело вздыхает.

— Сколько? — спросил Лионел.

Медора ещё раз посмотрела в лист.

— Около пятисот единиц.

Призрак Аркадий Лаврентьевич прошептал с неподдельным уважением:

— Вот это я понимаю, истинное презрение к человеку.

Кот прикрыл глаза.

— Сколько времени до первой волны?

Медора дочитала последние строки.

— Формирование потока уже начато.

Лионел посмотрел на завал на полу.

— Это что тогда было?

— Разминка, — сказала Медора.

Он некоторое время молчал, потом взял со стойки свой массажёр, посмотрел на него и поставил обратно.

— Я остаюсь.

— Почему?

— Из ненависти.

— К кому?

— Пока ко всем.

— Подойдёт, — сказала Медора.

Она снова посмотрела на бумагу из центрального узла.

Там всё было написано сухо, аккуратно и с той степенью канцелярского спокойствия, которая у нормального человека вызывает желание кого-нибудь укусить. Временная перегрузка. Оптимизация потока. Повышенная устойчивость бытового пункта. Перераспределение спорных единиц.

Медора сложила лист вдвое.

Потом ещё раз.

Потом очень аккуратно положила его на стойку.

— Это не перегрузка, — сказала она.

— А что? — спросил Лионел.

Она посмотрела на портал, на коробку с исчезнувшей меткой, на корзинку с тумангрызом, на чужие жалобы, на варежку, на кружку, на массажёр и на свои собственные руки, которые уже начинали пахнуть картоном, металлом и плохими решениями.

— Это диверсия, — сказала Медора.