Глава 3

Габриэль

Если бы ругательства входили в мою привычку, в данную минуту из моего рта вырывались бы только они. Но, к радости или сожалению, я никогда не испытывал желания использовать ненормативную лексику. Однако я слышал её, и сейчас эти слова не прекращая крутятся у меня в голове.

Потому что могила пуста. Плита отодвинута в сторону, и ни тела, ни каких-либо намёков на то, что оно когда-то было здесь.

Ни черта не понимаю. С момента, как я стал пропадать, всё пошло наперекосяк. Но пропажа тела… Это что-то новенькое. Оно же было здесь столько, сколько я нахожусь в призрачной форме. Или его никогда здесь не было?!

А если меня не хоронили в семейном склепе и всё это время я просто так думал? Но Азраил бы мне об этом сказал. Сказал же?

Голова трещит от мыслей и вопросов, которые ни на шаг не приближают меня к истине. Боль, начиная движение от затылка, распространяется по всей черепной коробке. Головная боль — то, что я бы никогда не хотел испытывать после смерти. Она редко даёт сосредоточиться и рационально мыслить.

Роуз по-прежнему лежит на моих руках. Что мне со всем этим делать в одиночку? Теперь я действительно остался один: ни ангела, ни любимой женщины. Забавно… Если подумать, то присутствие в жизни человека двух этих людей — самое важное. А я всё это потерял.

Осторожно, словно боясь потревожить сон Роуз, укладываю её на холодную, промёрзлую плиту. Наверное, нужно закрыть могилу, чтобы никто случайно не заметил тело. Хотя кто его может заметить?

Родители, — всплывает в голове.

Семья у Роуз замечательная. Мне не нужно было слышать об этом, я видел всё собственными глазами. Они любят друг друга и заботятся. Не знаю, под каким предлогом Роуз решила «пропасть» из их жизни, но не думаю, что она планировала быть найденной.

Самая смелая женщина из всех, кого я знал…

Присаживаюсь на корточки и укладываю голову на руку. Осторожно провожу по волосам Роуз, убирая прядь, которая упала ей на лицо. Аккуратно складываю руки, поправляю платье, неожиданно замечая что-то.

Бумага?

Хмурюсь, осторожно извлекая письмо. Поворачиваю его, натыкаясь взглядом на своё имя, выведенное в центре конверта. Красивый почерк, как и его обладательница.

Всё ещё не понимая, что происходит, поднимаюсь на ноги и раскрываю его.

«Дорогой Габриэль!

Мы знакомы с тобой совсем недолго. Но за это время ты стал для меня самым дорогим и близким человеком, хоть между нами пропасть в несколько эпох. Я полюбила тебя всем сердцем и очень хочу, чтобы ты был счастлив».

Сердце ухает куда-то вниз, а потом с утроенной скоростью начинает метаться по всему телу. Моя Роуз… Она так основательно подготовилась к своему уходу.

«Сейчас ты, наверное, спросишь, зачем я это сделала. Но пойми, я не могла поступить иначе. Когда действительно любишь кого-то, то пойдешь на всё ради его счастья. Желаю тебе прожить свою самую счастливую жизнь.

Помни обо мне только хорошее. Но не зацикливайся. Ты уже достаточно жил прошлым, пришло время для настоящего.

Живи, радуйся и люби.

P.S. Мои родители не должны узнать правды. Для них я отправилась в кругосветное путешествие.

С любовью, навечно твоя Роуз».

Не понял. Что значит «не могла поступить иначе»?

Перевожу болезненный взгляд на Роуз, словно она сейчас откроет глаза и даст мне пояснения. Но, естественно, этого не происходит. Что значит «пойдёшь на всё ради его счастья»? Её смерть не могла принести мне удовлетворение, только боль и раздирающее грудь чувство скорби.

— Про какую жизнь ты говоришь, Роуз? — шепчу не своим голосом, глядя на девушку и качая головой.

Ещё раз пробегаю глазами по строчкам письма, и в голове происходит замыкание. Щелчок, который знаменует запуск заржавелых шестерёнок. Они со скрипом движутся у меня в голове, причиняя ещё бо́льшую боль и разгоняя приступ мигрени на полную.

В голове вырванными кусками всплывают отрывки воспоминаний. Роуз перестала появляться и выходить из дома в последнее время. Потом её неожиданное решение и слова, которые она говорила: «Я просто помогу тебе восстановить справедливость», «У тебя отняли жизнь за то, что ты не совершал. Но я знаю, как тебе освободиться». Неожиданное забытье, когда Роуз умерла у меня на руках, пробуждение в склепе, а если точнее, в могиле, в которой позже не оказалось тела. Отсутствие Азраила с полным игнорированием всех моих криков, мои ощущения, которые появились с пробуждением. Ощущения, будто я…

— Нет, — шепчу, зарываясь руками в волосы. — Этого не может быть.

Слова Азраила о том, как можно снять проклятье, так чётко стоят в сознании, что тошнота моментально подкатывает к горлу. Тошнота от осознания того, что Роуз не просто так пожертвовала своей жизнью.

Она отдала свою, чтобы жил я.

— Роуз…

Не могу поверить в то, что оседает на языке горькой правдой. Ответы на все вопросы практически одномоментно обрушиваются на меня, подобно лавине, накрывающей меня с головой. Мне становится трудно дышать, я начинаю задыхаться. Поэтому не нахожу ничего лучше, как выбежать на свежий, морозный воздух.

Хапаю его во всю силу лёгких, понимая, что голова начинает кружиться, а перед глазами начинает рябить.

Если бы кто-то сейчас увидел меня со стороны, решил бы, что у меня бешенство или лихорадка. Потому что я словно ненормальный облизываю губы, которые пересыхают в момент, взъерошиваю волосы и как ненормальный начинаю озираться по сторонам.

Падаю на колени и начинаю прочёсывать руками землю. Убираю снег, который, словно покрывалом, укрыл всё вокруг. Пальцы не слушаются, но я продолжаю настойчиво искать взглядом и ладонями то, что мне нужно.

Вот оно! Рассматриваю в руке камень с заострёнными камнями. А спустя секунду провожу им по внутренней стороне ладони, наблюдая, как по пути его следования начинает появляться красная полоска.

Кровь… Моя кровь.

Ладонь разжимается инстинктивно или просто потому, что в момент мне отказывают силы — не знаю. Но я, как завороженный, не отрывая своего взгляда от царапины, провожу по ней пальцами, ощущая на кончиках теплоту. В нос ударяет запах металла, и я наконец-то принимаю факт того, что жив.

Я. Мать. Его. Жив.

Прикрываю глаза, запрокидывая голову вверх, и, делая глубокий вдох, кричу во всю силу своих лёгких, пока в них не заканчивается кислород.

Мне срочно нужно пройтись. Выместить всё, что скопилось, хотя бы так, просто прогулкой, ходьбой, бегом, чем угодно. Но мне нужно движение.

Вспоминаю о Роуз и послании в письме. Быстро возвращаюсь в склеп, наклоняюсь над девушкой, шепчу: «Я люблю тебя», и, поцеловав её в лоб, накрываю тело плитой. Подхватываю с пола письмо, бережно складывая его обратно в конверт. Убираю во внутренний карман пиджака и выхожу наружу.

Не выхожу, вываливаюсь, словно раненный зверь, сбежавши из заточения. Иду, не разбирая дороги, не запоминаю ни куда свернул, ни когда. Снег продолжает падать, такими темпами быстро заметая мои следы. Мне бы остановиться, подумать, как вернуться обратно, но сейчас моя рациональная сторона впала в анабиоз. Она в ступоре от того, что с нами произошло.

Не знаю, сколько иду. Остановиться меня заставляет только то, что ноги перестают слушаться. Они наливаются свинцом и отказываются передвигаться. Тяжелеют настолько, словно я обут в металлические ботинки.

Горло саднит, а вместе с дыханием из него вырываются хрипы. Чудно, Габриэль, помереть посреди леса — самое лучшее, что ты можешь сделать после того, как Роуз вернула тебя к жизни.

Поднимаю глаза, замечая вдалеке знакомое очертание. Прищуриваюсь, но из-за деревьев не могу понять, что вижу. Делаю усилие, чтобы добраться до пятна, которое выделяется на фоне леса, в шоке обнаруживая, что это автомобиль Роуз.

Стираю снег со стекла, заглядывая внутрь. И правда, это её машина. На заднем сидении сгружены вещи, поверх коробок лежит пара книг, а из-за груды вещей выглядывает часть плаката, висевшего в комнате Роуз. Кажется, она называла его «Дафна».

Усмехаюсь, насколько позволяет замёрзшее тело, и прислоняюсь лбом к стеклу. Холодно ли мне? Нет… Я не чувствую холода примерно двадцать минут, может больше. Провожу ладонью по стеклу, опуская её к ручке, и дёргаю на себя.

Безрезультатно. Она заперта… А надежда была, что я смогу согреться хотя бы так.

Неожиданно слух улавливает какое-то шевеление, а боковым зрением я замечаю фигуру. Поворачиваю голову, сталкиваясь взглядом с мужчиной приблизительно моих лет. Он одет по моде и, что немаловажно, по погоде: пальто, ботинки, даже перчатки. Блондин с зелёными глазами, лицо которого не выражает абсолютно никаких эмоций.

Приподнимаю бровь, задавая молчаливый вопрос. На что незнакомец проходит по мне взглядом, возвращается к лицу, рассматривая его с особой тщательностью. Едва заметно прищуривается и спрашивает:

— Вы же Габриэль Смитт?

Силы покидают меня так быстро, словно я использовал все резервные запасы. Киваю, потому что меня хватает только на это. А потом я понимаю, что начинаю оседать на землю, а лицо мужчины подозрительно расплывается перед моим взором.

Пути Господни неисповедимы, это уж точно…