Глава 8

Ветров с Захаровым думали аж до вечера. Пока им не попалось на глаза объявление об училищном смотре-конкурсе чтецов. Туда приглашались все желающие.

— Значит, Бодря, ты у нас теперь горячо желающий читать стихи. Будешь, так сказать, защищать честь взвода на конкурсе. Приветствуется исполнение классических поэтических произведений, — процитировал Ветров объявление.

— Блин, Ветер... Ты как знал, да? Ненавижу стихи, да ещё и классику!

— Зато не пиво, как заказывал. Выбирай из списка рекомендованных стихов. Я, между прочим, сам сходил взял для тебя, — ехидничал Вадим.

— Давай пальцем ткну. Нечего выбирать, — и Юрка действительно ткнул в список пальцем, — Лермонтов "Белеет парус одинокий", — глянул в листочек, — Ну карта не лошадь, к утру повезёт*.

— Не, Бодря, там всего три строфы. Это для "карасей" стихотворение.

— А кто сказал, что я должен читать длинное? Всё. Выбрали. Позориться, так по-быстрому.

В день конкурса Бодровский не знал, куда себя деть. В жюри, оказывается, должна была быть Марина Евгеньевна — их новая англичанка. Совсем молоденькая девочка, только после пединститута. На неё у Бодровского имелись виды. Ну и что, что четыре года разница. Зато фигурка у неё — отпад. Бодровский никогда не был таким фанатом изучения иностранного языка, как в этот год. И вот теперь он должен был выглядеть перед ней круглым идиотом. Обидно, конечно. Но спор — дело святое.

В зале по случаю конкурса почти всё училище. Юра поправил китель перед выходом на сцену. Сгреб пятерней волосы назад. Его кидало то в жар, то в холод.

— Бодря, зеркало дать? — шептал Ветров.

— Иди на хрен, Ветер, без тебя тошно.

— Давай. Болеем за тебя, — похлопал Юрку по плечу Нестеров.

— Михаил Юрьевич Лермонтов, — торжественно начал вышедший на авансцену Бодровский, — "Белеет парус одинокий".

И сдуру глянул на жюри. Конечно, Марина там сидела. Разглядывала его. На блузке аж две расстегнутые пуговицы. Юрке бы надо стихотворение рассказывать, а у него взгляд залип на вырезе её блузки. Он нервно сглотнул.

Она смотрела на сцену, но в этот момент ей что-то на ухо шептал капитан-лейтенант Самойлов, офицер-воспитатель первокурсников. Марина заулыбалась.

Кулаки зачесались. Непонятно, было, кому из них Марина улыбается. Ему или Самойлову.

Под ним струя светлей лазури, Над ним луч солнца золотой… А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой! — финишировал наконец Бодровский под бурные аплодисменты старшего курса.

Всё заняло, как выяснилось не больше минуты, но Юрке казалось, что вечность. Ветров сразу пожал другу руку.

— А ты, оказывается, большой артист! — похвалил Бодровского взводный.

— Ветер, там Самойлов скоро Марине в декольте носом упадёт.

— Так вот чего ты такое лицо сделал в середине! — заржал Вадим, — Мы-то думали, ты парус лицом изображаешь, а там, оказывается, мексиканские страсти.

— Не смешно, Ветер!

— Без обид, эта Марина... Не тот сорт...

— Это как?

— Ну, не знаю, как объяснить.

— Не знаешь — молчи! Это, Ветер, потому, что тебя ещё не накрыло.

Вадим плечами пожал.

— Накрыло вон Захара. Он на свою Иришку дышать боится.

— Может, и боится, только целовались они вчера на остановке очень даже смело, — буркнул Бодровский.

Димка Захаров со своей Ирочкой были идеальной парой. О такой любви, вот чтоб с первого раза и навсегда, наверное, мечтают все девочки. Димыч ждал, когда им обоим исполнится восемнадцать, чтобы спокойно жениться уже наконец. Бодровский с Ветровым таких планов даже в голове не держали. Где они и где такие вот серьёзные отношения.