ГЛАВА 12

Этот вечер казался мне нескончаемым. Все эти часы пока я сидел во главе стола и смотрел на лица своих подданных, пожиравших мясо, впиваясь зубами в сочные свиные ножки, запивая квасом и пивом. На их раскрасневшиеся лица, на осоловевшие глаза. Через несколько дней они так же будут жрать на моей свадьбе. Король Карл, его прихлебатели и жополизы, мечтающие меня свергнуть.

Мучительней всего было сидеть здесь и знать, что она там лежит, привязанная к столу. Голая, покрытая мурашками, дрожащая и испуганная. Именно такой мне и хотелось ее видеть с того момента, как я прочел ее отказ. Запомнил каждую букву, каждое предложение. С каким высокомерием она отказалась и выбрала своего Бога. Теперь ее Богом буду я. И сегодня я научу ее первым молитвам.

Мне. Своему хозяину. Моргану Ламберту Герцогу Адорскому, А еще через неделю я возьму ее тело.

— Всего лишь неделя и я стану твоей, — голос Агнесс вернул меня обратно за стол. Я посмотрел на нее и усмехнулся. Если бы не ритуал консумации брака, при котором будут присутствовать все эти красные рожи и сам король, я бы уже давно отымел ее. Хотя, я и сейчас удерживал маленькую княгиню на коротком поводке. Хотя мне уже давно приелись эти раболепные взгляды, дрожащие губки, мокрые складки и стоячие соски, стоит лишь шепнуть им на ушко какую-то банальную пошлость.

— Ты и так моя. Пусть пока и не во всех местах.

Красноречиво посмотрел ей в глаза, заставляя вспомнить как упоенно она сосала мой член несколько дней назад на закрытой веранде и кончила, когда я пощипывал ее соски и потирал ее промежность сквозь панталоны, а потом трахнул ее служанку на той же веранде, под тем же розовым кустом. Удовольствие — это крючок, своеобразная приманка. Подсадить на удовольствие, с которого потом так сложно соскочить и наслаждаться, когда она смотрит на тебя как на Бога. А потом этому же и раздражаться. Но сейчас я не думал ни о ком, кроме голой ведьмы в просторной зале. Строптивой, зарвавшейся сучки, которая еще не знает какую участь ей приготовили.

— Я соскучилась… сегодня могу отправить Герду пораньше. Она сделает вид, что ничего не видит, и ты можешь прийти ко мне.

— Сегодня у меня другие планы, Агнес.

Улыбка тут же пропала с ее лица, и она жеманно пригубила бокал с вином. Никогда не церемонился с женщинами, не был любезным и учтивым. Единственное место, где я считал своим долгом их ублажать — это постель и то, если лично мне этого хотелось. Но я любил стоны, крики, исходящиеся потом и соком тела. Любил гортанные вопли оргазма и любил самые разнообразные способы его извлечения. Любил мольбы и мокрые от слез щеки.

И сейчас я представлял себе только одно лицо, искаженное страстью. Представлял себе ее грудь, ее живот, ее ноги, скрещенные в голенях. Ведьма с самым прекрасным телом из всех, что я когда-либо видел. С самым ослепительным лицом.

Я мог бы сделать ее оллой намного позже. Мог бы сначала жениться на Агнес, даже попытаться зачать ребенка с ней, как это делали другие Ламберты до меня, но я не хотел ждать. Я хотел ее. Заполучил и понял, что время истекло. Два года более чем достаточный срок ожидания.

И я не смог дождаться, когда ужин будет окончен, когда пьяные гости разбредутся по комнатам, а кто-то покинет мой замок. К черту. Я хотел это сделать сейчас, у меня пальцы сводило от этого желания. Встал из-за стола, когда народ был уже достаточно пьян и занят плясками и распеванием адорских песен о неверных женах, о девах, не дождавшихся женихов с войны или наоборот о шлюшках, готовых утешить воинов.

— Ты уходишь? — схватила меня за запястье, и я с трудом сдержался чтобы не сбросить ее руку.

— Я вернусь. Веселись.

— Мне не весело без тебя.

— Учись. Я не всегда буду сидеть у твоей юбки.

Я наконец-то шел по коридорам к НЕЙ. Чуть ли не рыча от нетерпения. Чуть ли не содрогаясь от него. Если бы я мог я бы вышиб дверь залы ногой, но зачем поднимать шум. Я пришел поиграть с моей игрушкой, рассмотреть ее, потрогать. И мое терпение лопалось, оно дрожало как натянутая струна дрожащая перед тем как порваться.

Я вошел в залу и закрыл за собой дверь, провернул ключ в замке. Жарко. Два полыхающих камина и зажжённые свечи нагрели стены и пол. Увидел, как она дернулась. Не знает кто пришел. Боится.

А мне в ноздри забивается запах ее тела. Чудно. Ведь я не должен его ощущать на таком расстоянии, а мне кажется, что каждая частичка воздуха пропахлась ее ароматом. Я не торопился, подошел к столу, налил в бокал вина.

Мычит тихо и боязливо, а у меня член дергается от звука ее голоса. Что это? Это чары? Неужели весь этот бред правда, и ведьма имеет такую власть над мужчинами? Или это я повернутый на ней сумасшедший?

Поставил бокал обратно на стол. С громким звуком, заставившим Элизабет вздрогнуть. Извивается, чтобы обернуться и увидеть кто вошел в залу, но веревки не дают.

Я приблизился, смакуя этот страх, смакуя срывающееся дыхание. О как долго я об этом мечтал и меня трясет самого, но далеко не от страха. Подошел к алтарю размеренными шагами, отдающими эхом в помещении и стал возле нее сзади. В эту секунду я ее ненавидел и желал.

Голод всегда граничит с ненавистью к тому, кто его породил, включая адскую зависимость от этой маленькой умопомрачительно красивой сучки с гордо вздернутым подбородком и томными глазами, меняющими свой цвет. Именно сейчас они вспыхнули ярко-зеленым, едва она меня увидела. И я хотел знать, что это означает. Почему они меняются… с чем это связано. Я собирался изучить ее вдоль и поперек.

— Это могу быть только я. Только твой хозяин, повелитель, владыка, господин. Больше никто. Ты принадлежишь мне в самом примитивном смысле этого слова, какой только можно придумать.

Я обошел алтарь и остановился напротив нее, в глухой тишине мои шаги снова отразились эхом от стен и потолка. Шумно выдохнул, глядя на, прикрытую тонкой материей грудь с твердыми камушками сосков, на тонкую талию и на волны распущенных волос по мрамору волос. Шаг к ней и тихим шепотом на ушко:

— О чем ты думала пока лежала здесь? О том, что тебя ждет? Разочаровалась, что я не исполнил угрозу или обрадовалась?

Взял ритуальный кинжал у ее изголовья и провел кончиком по ее шее.

— Ты знаешь, что такое голод, Элизабет? — она смотрит на меня, но лента не дает ей говорить, она впилась в ее рот и меня мучит сразу два желания сорвать ее и наоборот наблюдать как она мучиться не в силах кричать и сказать хотя бы слово.

— Ты когда-нибудь голодала? — я щекочу ее шейку за мочкой уха, любуясь россыпью мурашек по коже, — представь себе зверя, запертого в клетке, а перед ним за прутьями каждый день ставят роскошный благоухающий ужин. Каждый проклятый день, — откинул волосы на другое плечо и провел острием ножа по ключице.

— А зверю в клетку бросают крошки сухого хлеба. Он ест и смотрит на то мясо за прутьями и исходится слюной и диким адским желанием вырваться из клетки…

Острейшим лезвием повел по ее животу, едва касаясь, не оставляя даже царапины. Но достаточно ощутимо для того, чтобы все ее тело напряглось и застыло как камень.

— Как ты думаешь насколько он голоден и что сделает с тем ужином, — зашипел сквозь сжатые зубы, увидев гладкий лобок под плоским животом и начало тонкую впадинку, разделяющую ворота в рай… или в проклятый ад, который я собирался сегодня потрогать кончиками пальцев. Повел кончиком ножа обратно вверх и обвел им сосок сквозь ткань, потом сдернул надоедливую и раздражающую материю в стороны, сатанея от вида ее голой груди и таких нежных, словно нетронутых никем сосков. Наклонился к ее лицу и прорычал:

— Что он сделает с мясом, до которого вдруг дорвался?

Я не удержался и жадно провел языком по ее скуле, чувствуя, как она дрожит и наслаждаясь вкусом ее кожи.

— Ты слаще любого ужина, Элизабет…намного вкуснее и слаще и я, — обводя острием ореолы ее мгновенно напрягшихся вершинок и царапая самые кончики, заставляя ее трепетать то ли от страха, то ли от возбуждения.

— И я буду жрать тебя, пить, рвать на части. Может быть в иной последовательности… Но ты в моей власти.

Опираясь на руку, глядя прямо ей в глаза, я повел лезвием по ее губам, слегка царапая до крови и любуясь, как по пухлой нижней губке ее рта стекла тонкая струйка крови на подбородок.

— Какая же ты красивая, Элизабет Блэр. Безумно красивая.

Поднес лезвие к своему рту и облизал его, слегка порезав свой язык и продолжая смотреть ей в глаза, подергивая верхней губой от предвкушения и нетерпения.

Втянул запах ее волос и зажмурился… Это невыносимо. Невыносимо остро чувствовать его так сильно. Черт возьми, я никогда настолько не ощущал, чтоб женщина пахла… да, именно пахла. Не цветами, не парфюмерией, а чем-то необъяснимо сильным. По-настоящему женским, пробуждающим в мужчине самую настоящую похоть на грани с безумием. Так же она пахла и тогда, когда я впервые ее увидел.

И я сдерживался, чтобы не взобраться сверху и не вонзиться в нее прямо здесь и сейчас. Игра в контроль, нееет, не в контроль над ней, а контроль над собой. Еще есть время. Я возьму ее в положенный срок. А сегодня я просто грязно с ней поиграюсь. Меня заводила сама мысль о ее беспомощности, о том, что она полностью в моей власти и не может отказать.

Раздвинул стройные длинные ноги, удерживая за колени и голодно зарычал, увидев розовую плоть, покрытую блеском влаги. … И внутри поднимается то ли волна ярости, то ли удовольствия. Во рту выделилась слюна. Захотелось приникнуть к ней ртом и ощутить вкус на своих губах.

Кто из них лгал, ставший мне врагом Джейкобс? Или эта сука, которая решила поиграть в лекаря и сейчас сидит в крепости, любуясь на решетки на окнах, обритая на лысо и ожидающая своего приговора. Да, я не любил выскочек. Не любил, когда лезли без моего ведома. И эта выскочка сдохнет вне зависимости от того девственница Элизабет или нет.

И я снова смотрю на ведьму, на эти широко распахнутые зеленые глаза. Из-за нее гибнут люди. Она даже не понимает этого наверное. То ли страх, то ли вожделение там в глубине больших зрачков, скорее кошачьих, чем человеческих. Она и напоминала мне кошку. Строптивую, царапающуюся кошку. Я еще до конца е понял, что она чувствует. Черты ее лица заострены и пробуждают во мне самые страшные и темные желания. Я думал, что уже избавился от них, что все демоны ада исдохли после смерти Антуана Блэра.

Отложил нож и жадно сжал ее грудь, обеими ладонями, сдавливая, заставляя выпятиться соски. Любуясь и сатанея одновременно. Проклятие, как же это возбуждает что хочется взвыть. Если коснусь языком меня самого разорвет на части. Но я не могу удержаться, жадно облизал ее губы, раздвинутые лентой, сдавил груди вместе и поочередно подразнил языком выпяченные соски, а потом сдавил еще сильнее и оба взял в рот, порхая от одного к другому и прикусывая самые кончики. Тело на алтаре дёрнулось, и я увидел, как сжались пальцы ее рук.

— И страшно и сладко, да, Элизабет? Моя зеленоглазая ведьма. Тебе нравится?

Спросил скорее не у нее, а для себя… и тут же повел пальцами вниз по животу, чтобы проверить. По складкам плоти, по нежным горячим лепесткам и по твердому узелку между ними, раздвигая лоно, опускаясь ниже к самому входу и благословенно зарычал, ощутив на своих пальцах тягучую влагу, тянущуюся паутинкой.

— Нравится. — и мозг вспыхивает яростью, — Кто-то уже вот так ласкал тебя связанную? Они трахали тебя на алтаре именно так?

Засопела, отрицательно качая головой и я мстительно резко погрузил в нее палец, зеленые глаза тут же стали черными, широко распахнувшись и я выскользнул наружу. Довольно узко для той, кого трахали монахи.

Я снова не спеша погладил ее тугой бугорок, я водил по нему пальцем, потом облизал его и опять повел по кругу, наблюдая за реакцией, за тем, как выгибается и напрягается ее тело, закатил глаза, выдыхая кипящий воздух.

Склонился к ней ниже и прохрипел прямо в лицо.

— Я хочу тебя. И получу. Запомни это, Элизабет Блэр. Ты — моя вещь. Как стул, стол или шкаф. Принадлежишь мне. Носишь мой знак. Я могу тебя избивать, ласкать, отдавать и продавать кому угодно.

Прислонился лбом к ее лбу, не прекращая ласкать мягкую плоть, содрогаясь от того что чувствую ее под своими пальцами на самом деле, а не в своих грязных мечтах.

— Ты дашь мне все, что я захочу взять.

Сопит и вертится, словно хочет освободиться от веревок и от ленты во рту, словно пытается меня с себя скинуть. И я надавил сильнее, не меняя ритм, следя за ее взглядом, за тем какие они сейчас черные ее глаза, влажные, пьяные, как они затуманиваются и закрываются тяжелыми веками.

— Ты уже испытывала наслаждение? Знаешь его? Чувствуешь, как оно вот-вот тебя накроет?

Она мычит, а я и хочу, и не хочу знать, что сейчас кричала бы мне эта сучка. Молила продолжить или молила меня остановиться.

Но моя власть была в ином… В том, чтобы не дать ей сказать ни слова. В том, чтобы она осознавала, что только я решаю будет ли она говорить и вообще учувствовать во всем что я делаю или мне плевать на нее как плевать на любой предмет интерьера, которым я пользуюсь.

Дышит так шумно, так рвано и мне знакомо это дыхание. Я слышал его тысячи раз, только с ней все по-другому. С ней все не так. И я и правда чувствую себя зверем, дорвавшимся до своего куска мяса.

Остановился на мгновение, чтобы поймать блеск разочарования в ее глазах. Он должен был там быть вместе с ее ненавистью. Адским коктейлем.

И триумфально усмехнуться — конечно оно есть. Блестит в глубине глаз и дрожит на кончиках ресниц. И я медленно ласкаю ее, так медленно что самому хочется взывать, в жадной охоте на ее удовольствие. Первое для меня. В мою личную коллекцию. Кто знает буду ли я нежным с ней потом… Кто знает не вырвется ли мой Дьявол наружу и не растерзает ли ее в ошметки.

Связанная, трепещущая, мотающая головой из стороны в сторону и такая тянущаяся за моей рукой. Близка к срыву. И я любуюсь этим зрелищем, возбужденный до предела. Любуюсь тем, как ее соски дергаются и дрожат от напряжения, как втягивается живот, как подрагивают бедра и судорожно разжимаются и сжимаются колени, сдавливая мою руку.

И мне захотелось испытать это вместе с ней, догнать ее, разорваться на куски в ту секунду, когда она забьется на этом алтаре.

Дернул штаны, высвобождая член, сжимая у основания, не переставая растирать ее плоть и проводя ладонью по налитому кровью стволу. Наклонился к ее соску, сдавил его зубами, двигая одновременно рукой по своей плоти и сдавливая двумя пальцами ее клитор.

Она гортанно замычала, выгибаясь дугой, содрогаясь всем телом и я в ту же секунду выплеснулся ей на живот горячей струей, с диким ревом, удерживая во рту сосок, чувствуя пальцами как содрогается ее плоть и моя. Ослепленный этим оргазмом настолько, что все еще хриплю, стоя над ней, всматриваясь остекленевшим взглядом в ее лицо.

Все еще голодный, как шелудивый пес, все еще чувствующий запредельную жадную ярость и желание владеть ею безраздельно. Мне кажется, что эрекция не спадает и мой член все такой же твердый.

Я вытер семя с ее живота своим платком и сунул его в карман, потом наклонился к ее лицу, всматриваясь в подернутые дымкой глаза, которые сейчас были светло-светло зеленые.

— Запомни эту ночь, олла, следующая может быть совсем другой.