ГЛАВА 13

Элизабет Блэр… Да, ее звали Элизабет Блэр. Всеми проклятая, гонимая, ненавистная дочь графа Блэр, которую окрестили ведьмой и боялись всю ее жизнь. Элизабет, заклейменная магической змеей, которая на самом деле вовсе не являлась символом колдовства, а была призвана сдерживать его. Эта змея оплетала ее руку и жалила ее своим ядом каждый раз стоило лишь ей испытать эмоции, почувствовать радость, счастье или гнев. Проклятая тварь на ее руке начинала бесноваться и пускать яд по ее венам, заставляющий корчиться от боли… Но это случилось не сразу. Она к ней принюхивалась эта дрянь. Присматривалась. По началу просто двигалась по руке, шуршала под кожей, сверкала нарисованным глазами и двигала жалом. Когда начались те видения… видения из-за которых мать-настоятельница надевала ей мешок на голову и сажала в Темную Келью как бесноватую, изгоняла из нее демонов палками, так чтоб потом все тепло болело и синяки не сходили неделями, змея словно замирала на время. Но вместо нее приходила иная боль и Элизабет перестала рассказывать о своих видениях на исповеди, хоть и клялась говорить всю правду. Наверное, именно в этот момент она и свернула с пути истинного на путь зла. С тех пор не больше не трогали.

Но видения не прекращались… Они являлись в любое время, они застигали ее за занятиями, шитьем, за стиркой, за трапезой или молитвами. Она как будто переносилась в другое место и переставала быть собой. Она видела в них мужчину с темно-серыми глазами. Он был одет не так, как одеваются в их мире. И она в них не была собой. Была кем-то другим. Была свободной, красивой и могла говорить. Элизабет не помнила, что именно говорила. Но ярче всего запомнила то видение, когда мужчина впервые поцеловал ее.

Они были близки настолько, что она могла бы назвать его своим. Он словно являлся продолжением ее самой, словно был частью ее кожи, и ее души, всего ее естества. Ее сердце оно сжималось от счастья, оно разрывалось на миллиарды осколков сверкающей радости, когда она видела его, когда видение приходило и уносило Элизабет туда, где она могла быть по-настоящему счастливой. В мир, где огромные замки врастали крышами в небо, где вместо лошадей носились железные коробки на колесах, а в небе летали стальные птицы. И ничто в ней не противилось этому, она воспринимала этот мир как свой собственный. Иногда Элизабет хотелось остаться там навсегда. Но она возвращалась обратно. Очень быстро и очень болезненно. Делая громкий вдох, открывала глаза и оказывалось, что видение длилось не больше секунды, а там… там иногда могли пройти целые часы. Целые часы любования своим Дьяволом. Так она называла его в мыслях. Потому что никогда не запоминала, о чем они говорили и как его зовут. Но он был похож на сам грех, на самое невероятное искушение.

И никто и никогда не дал бы ей объяснение, что именно она чувствует, она не знала этому названия. Молчальниц не учили испытывать эмоции их учили покорности, послушанию и святости. Усмирению всех плотских желаний. Но именно там, в видениях она узнала, что это такое — то самое желание, как от него дрожит все тело, как опаляет жаром низ живота и болят груди, как становится тяжело дышать и как саднят губы после поцелуев ее Дьявола.

А потом увидела его наяву. И не было ничего ужаснее и прекраснее этой встречи. Шок… вот, что Элизабет испытала в первую же секунду как подняла глаза на бедного крестьянина в пропитанной кровью одежде. Ей было плевать на самом деле во что он одет. На нем могли быть плетенные лапти или сапоги с золотыми шпорами, камзол или дранная рубаха. Она посмотрела в глаза и пропала. Потому что это был ОН. Потому что узнала бы его даже с закрытыми глазами ведь ей было достаточно почувствовать его запах. Разве это не судьба? Разве это не значит, что они предназначены друг для друга? Разве нет в этом ничего дьявольского? И плевать. Она бы продала душу за эту встречу кому угодно.

Никогда не думала, что такое может случиться именно с ней. В монастыре этому не учили. Никто не рассказывал маленькой послушнице о мужчинах и тех соблазнах и смятении, которые они несут женщине. Их готовили к совсем иному — к услужению Господу, к смирению и молчанию. Ибо молчание не дает Сатане возможности совратить с пути истинного, не находит отклика и обходит праведников стороной. Зашивала его раны, а сама стыдливо опускала взгляд, когда горящие глаза мужчины обжигали ей лицо, обжигали все ее тело. Она бы назвала его порочным, если бы не это сладкое ноющее чувство внутри, которое не могло быть грязью, оно так напоминало Рай, описанный в священных книгах. Ведь именно он переполнял все ее существо. Тогда змея укусила ее впервые, на руке появились две кровоточащие раны, а кожа вздулась и покраснела.

Элизабет испугалась. Каждый вечер перед трапезой мать настоятельница смотрела их руки. И иногда выдергивала из шеренги некоторых девушек. Им предстоял обряд очищения от скверны. Так назывались грешные мысли и желания послушниц. Очищение проводилось в зале прилюдно. Виновницу привязывали к столбу и били крапивой. Везде, по всему телу, по рукам и по лицу. До крови, до ран. Потом бросали в темную келью и закрывали там на сутки со связанными руками. Так чтоб не могла чесать и трогать адски зудящее тело.

Степень наказания зависела от степени совершения греха. Некоторых били плетьми, а одну из послушниц лишили рук. Поговаривали, что она совершила рукоблудство. Удовлетворила себя и испытала самое постыдное, что может испытать послушница — плотское наслаждение.

А наслаждение — это сам дьявол внутри вашего тела, он поселяется внутри и совращает других, распространяется как эпидемия, превращая все вокруг в пристанище разврата.

Ей в ту ночь удалось избежать наказания, она порезала себе руку специально и ее отстранили от работы на кухне. Элизабет знала за что укусила ее змея.

За то, что пока бинтовала своего Дьявола, смотрела на его губы, на ресницы, на его руки и хотела всего этого дотронуться, прикоснуться к нему и ощутить, как он прикасается к ней. Только уже по-настоящему. И с тех пор как встретила его, видения прекратились…

Он приходил. Часто приходил и прятался за деревьями. А она ждала его каждый день. И ее сердце наполнялось счастьем, когда пыль из-под копыт его лошади поднимала столпы на дороге, ведущей к монастырю. Шла с чаном к воде и знала, что следом идет, как зверь за добычей и ощущать себя его добычей было самым волнующим и прекрасным на свете. Ей хотелось, чтоб он, как коршун, навис над ней и схватил ее в вои лапы.

Ей нравилось видеть, как вспыхивает его взгляд, как становится из светло-серого темным, страшным, похожим на смертельный вихрь облаков в грозовом небе. Как он следит за ней, пока она полощет белье в воде. Ветер треплет его волосы, швыряет назад, открывая высокий лоб. У него невероятно красивое лицо. Нет, Элизабет не видела много мужских лиц, чтоб можно было сравнить, но у красоты разве есть критерии, есть какие-то каноны? Люди видят красоту сердцем. Как рисунок, который привлекает взор, сводит с ума и заставляет смотреть снова и снова. Так и он… Как самый диковинный рисунок. Слившийся с природой хищник, притаившийся за деревьями и всматривающийся в нее так, словно сожрать хотел.

И ей до безумия хотелось быть сожранной. Узнать, что это такое.

За каждую встречу с ним ее били крапивой. Проклятая змея оставляла на ней метки, кусала и жалила ее руку. Она могла бы не ходить туда, могла бы отказаться от стирки и взять себе работу на кухне, поменяться с другими послушницами, но нет… Разве можно променять час их встречи только потому что потом ее несчастное тело будет зудеть и чесаться сутки. Плевать. Это можно вытерпеть, а вот разлуку с ним нееет.

Ей вспомнилось как однажды за псами на заднем дворе наблюдала. Вначале не поняла почему огромный черный кобель несется за мохнатой рыжей сучкой. Думала играются они. А потом кобель на свою жертву запрыгнул, впился клыками в холку, к земле придавил и навис над ней и начал дергаться с диким рыком, а она только поскуливала под ним и даже не вырывалась. Послушницы хихикали, а мать-настоятельница розгу достала и всех ею отходила, чтоб не пялились. А через несколько месяцев рыжая щенков принесла.

Элизабет тогда поняла тайну рождения… ведь никто ей об этом не рассказывал. Иногда она представляла себе, как вот так же ее на землю повалит Дьявол, нависнет сверху и… она не знала, что именно он с ней сделает, но ей хотелось, чтоб зубами шею ее прихватил, и чтоб она скулила как та сучка рыжая под ним.

После мыслей этих сулила она совсем в другом месте от зуда на покрасневшем лице и конечностях.

Но однажды она не выдержала… не устояла перед своим персональным Дьяволом, наблюдающим за ней и сжимающим руки в кулаки. Она захотела испытать свою власть над ним, свести с ума ещё больше, и никто не учил ее этому, никто не рассказывал ей. Это заложено внутри, в подсознании, в самом женском естестве — соблазнить мужчину. Она стянула свое монашеское платье через голову и оставшись в одной рубашке вошла в воду. А когда вышла то увидела, как он смотрит на нее остекленевшим взглядом, стоя за кустами, как дрожит его тело, как оно дергается и его обрывчатое дыхание доносится до нее… а потом и гортанный стон. Она видит, как он запрокидывает голову, как натягиваются мышцы его сильной шеи и закрываются глаза, как раздуваются ноздри и широко открыт рот… Она не знала, что именно произошло, что он делал там… почему так быстро двигал рукой, но увидела самое завораживающее зрелище в своей жизни и от этого зрелища у нее затвердели соски и заныло между ног так, что захотелось все там сжать до боли, чтоб унять этот зуд. Змея тогда ужалила ее несколько раз и кожа на руке покрылась волдырями.

В тот вечер она получила десять плетей и сидела в позорной келье трое суток без еды и воды. Ей запретили стирать в озере. Отправили на задний двор.

С тех пор ОН больше не появлялся….Но она ждала. Каждый день ждала, каждую секунду. Смотрела с тоской в окно на то, как деревья сменяют листья, на то, как зима приходит вслед за летом. И верила, что придет за ней. Ведь это ее Дьявол. Она предвидела его появление, она знала о нем задолго до первой встречи и считала, что предназначена ему самой судьбой.

Иногда мечтала, как приедет и заберет ее, как ворвется в монастырь, посадит на своего коня и увезет далеко-далеко, возможно даже в тот мир с железными птицами. Элизабет дала обет, что, если не придет за ней ее Дьявол она примет постриг. Позволит отрезать себе язык и станет вечной послушницей монастыря.

Он так и не пришел. Вместо него появился отец и предложил ей выйти замуж за ненавистного проклятого Ламберта из-за которого погибла ее мать и были разорены все земли. Не бывать этому никогда. Она предназначена другому мужчине и ежели не суждено ей быть с ним в этой жизни она будет в другой.

Написала отказ и согласилась принять постриг в ближайший пост…

Я подскочила на постели, со свистом втягивая воздух и тяжело дыша. Эти сны… они становились все невыносимей и реальней. Так будто я действительно была не собой, а этой Элизабет. Я чувствовала, как она, я проникалась ее эмоциями. Я была ею… Как и она была мной в своих видениях. Она видела себя в моем теле и видела Мишу… Я даже помнила эти моменты. Наш первый поцелуй, наши прогулки на катере и дикая гонка на машинах. Мое подсознание вытворяет какие-то ужасные вещи. Если бы я была в своем мире, то просто бежала бы к психиатру потому что с такими страшными глюками надо сдаваться в психдиспансер. И каждый раз после таких снов мною овладевало полное оцепенение. Я не ощущала ровным счетом ничего, поднесла к лицу руку с изображением змеи — тварь не двигалась. Элизабет называла ее тварью.

Я повернула руку запястьем вверх и заметила две дырочки от укуса, они уходили вглубь, и кожа вокруг воспалилась. И я теперь знала почему, потому что мое тело отозвалось на все что творил с ним Ламберт. И нет, он не был похож на моего Мишу… А если и был, то все темное, страшное и мрачное сгустилось в нем и превратило его в чудовище. Чудовище, которое подобно дьяволу извлекало из моего тела нечто такое же темное и страшное. Пока я лежала там в полумраке и смотрела в никуда, в себя саму я думала о том, что всего лишь несколько недель назад я была расстроена своим ужасным диагнозом и рассталась с любимым мужчиной. Это был апокалипсис для меня. Но сейчас в сравнении с тем, что происходит мне уже не казалось настолько страшным то, что произошло в моем реальном мире и я отдала бы что угодно за возвращение.

Ведь я даже не допускала мыслей о смерти, о человеческой жестокости, о боли и полном одиночестве. Но за короткий промежуток времени успела увидеть все самое страшное и понять, что смерть она здесь и ходит рядом. По пятам. Боль материальна, она всепоглощающе жестока и мой хозяин так дьявольски похожий на моего мужа собрался щедро одарить меня ею.

Когда вернулся ко мне, когда трогал мое тело острием ножа я ощутила это жуткое чувство, что мне ничего не подвластно, что я всего лишь какой-то инструмент или предмет, который используют по назначению и в определенных целях. Боль на внутренней стороне бедра давно стихла. Наверное, та самая жирная мазь была еще и анестетиком. Только это не имело никакого значения. Чем сильнее ласки герцога возбуждали мое тело, тем сильнее я ощущала себя грязной и использованной. Это не акт любви, это не секс, приносящий удовольствие — это был акт насилия, который тот совершал с особой изощренностью. Заставляя жертву испытать наслаждение и возненавидеть себя еще сильнее. Я видела в его глазах этот блеск удовольствия, упивание собственной властью и ни проблеска чувств, ничего, пустая похоть. Отталкивающая, животная. Я ощущала, как начинаю проникаться ненавистью к нему. Как пропитываются ею мои вены, моя кожа.

Не знаю, что именно видела в своем бреду Элизабет, кем на самом деле был в ее жизни Морган Ламберт, но я знала, что для меня он собрался стать палачом.

Но я не сдамся, я буду бороться. Я не позволю сделать из себя бесхребетное существо покорное его воле. Оллу или кем они там задумали меня сделать с его невестой. Сосуд для вынашивания своего ребёнка? Только они не знают, что никакого ребенка не будет. Их ставки пустые. От меня им ничего не получить. И словно хлыстом по натянутым нервам — Миша тоже вот так нашел мне замену. Эту дрянь. Только роли поменялись?

* * *

Спустя несколько часов за мной пришла Молли. Так звали ту змею, которую постоянно присылал ко мне герцог.

— Вставай. Развалилась она. Герцог желает тебя видеть. Поторапливайся. Приводи себя в порядок.

В комнату вошли слуги и внесли таз с водой и полотенце. Поставили на тумбу и вышли.

— Пошевеливайся. Герцог не любит долго ждать. Может приказать высечь.

Она вышла, задрав нос кверху и закрыла за собой дверь. Только сейчас я видела куда меня поселили. В какую-то коморку с одним окном, кроватью у стены и шкафчиком с тумбой. Убогая мебель, стены, обитые досками, запыленные шторы и окна со следами пальцев на них. Здесь явно кто-то жил до меня.

Умывшись ледяной водой, я все же почувствовала себя намного лучше. Оделась в платье, висящее на спинке стула, с трудом разобравшись в мелких пуговицах и шнуровке впереди. Натянула чулки и сунула ноги в башмаки.

Ума не приложу как они это все носят, потому что мне несколько раз показалось, что я сейчас убьюсь на лестнице и мои ноги разъедутся в этих колодках и собьются в кровь.

Меня провели в покои герцога на верхние этажи. Моя каморка располагалась на нижних. Для обслуги.

Ламберт восседал на красивом бархатном кресле бордового цвета, окружённый своими псами. Одной рукой он поглаживал пса, а другой как всегда выстукивал что-то на поручне кресла. Одет, как обычно со вкусом, каждая вещь подчеркивает его холодную красоту и мрачное превосходство. В черном камзоле, расшитом серебристыми нитями на воротнике и манжетах, белоснежная рубашка с кружевным воротником и черные узкие штаны, заправленные в сапоги.

Его волосы зачесаны назад и завязаны на затылке шелковой лентой.

— Доброе утро, Элизабет. Как тебе спалось в твоих новых хоромах? Похоже на твою келью или все же у нас условия получше?

Упивается своим превосходством и явно доволен, тем что смог унизить.

— Для узницы вполне сносно, вы ведь не в гости меня позвали.

Ухмыльнулся и застыл выжидая, изучая меня своими невыносимыми дымчатыми глазами. И мне казалось, что они не должны быть такими же, как у Миши, не должны вообще быть такими светлыми. Они должны стать ярко алыми или черными, как у самого настоящего чудовища.

— Верно. Ты в не в гостях. Ты моя вещь и куда я захочу положить свою вещь там она и будет лежать, стоять или сидеть.

— Конечно. Вы вольны обращаться с вещью, как угодно. Почему бы не применить силу к тому, кто слабее, ведь так можно потешить свое эго. Ощутить себя тем, кем на самом деле не являешься, например, мужчиной.

Вздернул ровную черную бровь и рот скривился в усмешке..

— Неужели? Тогда от чего ты так сладко вчера извивалась в моих руках? Разве не мужчина может доставить женщине удовольствие?

— Доставить удовольствие может кто угодно и что угодно. Женское тело так устроено что если стимулировать определенные эрогенные зоны, то можно привести его к разрядке. И сделать это может даже евнух.

Пальцы с перстнями сжались в кулаки, и он подался вперед, глаза сузились и потемнели.

— Какие интересные познания в женской физиологии. Кто помогал тебе ее изучать?

— Книги, профессия и жизненный опыт.

— Профессия?

— Да, профессия.

— И какая интересно профессия была у монахини молчальницы?

— Врачевания.

— И конечно же женскую физиологию ты учила в священном писании.

Я не ответила, а он смотрел на меня исподлобья.

— Ты на что-то надеешься, когда дерзишь мне? Думаешь тебя освободят? Или сможешь сбежать?

— Какая вам разница на что я надеюсь. Это не имеет никакого значения.

Длинные пальцы застучали по подлокотнику.

— А знаешь я думаю, что твои надежды, желания и мысли надо подкорректировать. До того, как ты приступишь к работе, высокомерная сучка!

Он посмотрел на своих стражей, стоящих у дверей залы.

— Уведите ее. Заприте в темнице, а завтра на рассвете она получит десять плетей.

— Вы сумасшедший! Вы вообразили себя богом?

— О неет. Зачем же так громко. Я вообразил себя всего лишь дьяволом.

Он встал с кресла и подошёл ко мне.

— Боишься наказания, Элизабет? Ты можешь его избежать.

Обошел меня со всех сторон, потом наклонился к моему уху.

— Стапть на колени и облизать носок моего сапога со словами «умоляю вас простите меня, мой Господин».

— Зачем вы это делаете? Почему я?

— Потому что я так хочу!

Провел пальцами по моему затылку, и я вся дернулась от этого прикосновения. Пусть не трогает меня. Не дает ощутить свои пальцы. Я не хочу его больше ассоциировать с Мишей.

— Ну так как, Элизабет? Попросишь прощения? — провел пальцами по мочке моего уха, — Если так брезгуешь моими сапогами я могу преподать тебе пару уроков мужской физиологии и твой язычок получит должное применение с наименьшими потерями.

— Лучше пять плетей.

Выпалила я и встретилась с его горящим взглядом.

— Помните? Я предпочла лишиться этого самого языка только не принадлежать вам?

— Помню….а ты запомнишь каждую секунду проведенную в этом доме. Я тебе клянусь, что она вырежется в твоей памяти. А не вырежется — я вырежу ее сам.

Лишь теперь я оказалась в настоящей темнице. Все остальное было раем на земле по сравнению с этим мраком и вонью. Невыносимой и совершенно ни с чем несравнимой вонью, которую я не могла сравнить ни с чем. Тюрьма, расположенная в подвалах замка, была подобием Чистилища, в котором раздавались стоны, вопли, проклятия и рыдания. Я слышала писк крыс, нескончаемое капание воды и стекание по стенам. Никаких окон, даже маленькой дырочки наружу. Но я слышала, как вышагивает ночной дозор замка по мостовой за каменными стенами, где-то высоко. Я сидела в полном мраке. Ни свечей, ни факелов. Глаза постепенно привыкли к темноте, и я различала стены, блестящие от сырости, сами решетки и ворох соломы на полу.

Когда я увидела, что из себя представляет моя жуткая обитель, то у меня зашевелились волосы на затылке. Стены, испачканные кровью, исписанные, исцарапанные кем-то сидевшим до меня.

«Дьявол среди нас», «Будь проклят герцог Ламберт», «Гореть тебе в Аду Морган!». Запах мочи, экскрементов, крови, сырости. Все это забивалось в нос и доводило до отчаяния. Я вдруг поняла, что не выдержу здесь долго, не смогу и дня находится в этом ужасе.

И тут же в ушах зазвенел его высокомерный голос:

— Боишься наказания, Элизабет? Ты можешь его избежать.

— Стать на колени и облизать носок моего сапога со словами «умоляю вас простите меня, мой Господин».

— Зачем вы это делаете? Почему я?

— Потому что я так хочу!

— Ну так как, Элизабет? Попросишь прощения? Если так брезгуешь моими сапогами я могу преподать тебе пару уроков мужской физиологии и твой язычок получит должное применение с наименьшими потерями.

Нет! Ни за что не стану перед ним на колени и не унижусь до такой степени. У него не выйдет меня сломать… Я не Элизабет. И пусть я не знаю почему он делает с ней все эти ужасные вещи меня герцогу Ламберту не заставить пасть ниц. Я с другой реальности и в ней женщины не стоят на коленях, если это только не их собственное желание.

И я ошиблась, я солгала самой себе. Уверенная, гордячка, пришедшая с совсем иного мира. Как быстро я сломалась знают только стены проклятой темницы. Прислушиваясь к темноте, к пошкрябыванию крысиных когтей по каменному полу, к крикам и шипению других заключенных, которые сошли с ума или превратились в зверей, потому что люди не могли издавать все эти мерзкие звуки, где-то поблизости и с осознанием, что мне даже лечь не на что я уже молчу о том, чтобы нормально справить нужду… Я так и не смогла сесть на дырявое грязное ведро, стоящее у стены. Лучше лопнуть, чем соприкоснуться с этой мерзостью.

К рассвету я уже была готова просить своего палача сжалиться надо мной, но в темницу никто не пришел. Морган Ламберт забыл обо мне. Оставил в этом ужасе еще на сутки… а потом еще и еще. Через несколько дней я превратилась в обезумевшее существо, вжавшееся в стену с туфлей в руках, готовая сражаться с крысами, обнюхивающими мою миску с похлебкой. Морган Ламберт прекрасно знал человеческую психологию в отличии от меня.

К ведру я уже сходила… и не один раз. А вот съесть то, что мне приносили в жестяных мисках я не могла себя заставить. Но уже прекрасно осознавала, что и здесь я сломаюсь… что голод вынудит меня попробовать эту вонючую склизкую дрянь, называемую баландой. И я, наверное, перестану быть человеком. Стану крысой, которые пока что жрали отвратительное варево, а я смотрела на них и истово молилась чтоб они вот там у миски и сидели, а ко мне не приближались.

Не знаю на какое утро лязгнул замок и за мной пришли стражники. Я обрадовалась. Да, я впервые обрадовалась лязгающему замку и тяжелым шагам за дверью. Я бы обрадовалась даже казни. Потому что сидеть здесь хуже смерти.

— Встать, отвернуться к стене, руки за спину.

Раздался уже знакомый мне голос сэра Чарльза. Я с трудом встала на ноги. Голодная, обессиленная и сломленная пребыванием в этом каменном мешке я уже не могла сопротивляться, не могла дерзить. Я мечтала выйти отсюда и поэтому покорно отвернулась, и завела руки за спину. Прислонилась щекой к стене и закрыла глаза и тут же открыла, услышав голос герцога.

— Какая непереносимая вонь. Чарльз, это темница или конюшня с дохлыми клячами?

— Темница, сэр.

— Проверь не сдох ли здесь кто?

— Последним отошел на небеса аббат Лурье это было три дня назад.

— Такое впечатление, что здесь отошли в мир иной три аббата и их забыли похоронить.

Они говорили за моей спиной так словно меня здесь не было.

— Оставь нас! — внезапно приказал Ламберт, и я услышала, как Чарльз вышел из темницы и звякнул железной дверью, закрывая ее за собой.

— Ну так как, Элизабет? Мои сапоги все еще кажутся вам грязными и омерзительными? — стал позади меня — А моя плоть? Вы кажется предпочли ей плеть? — прошелся туда-сюда, — Но я решил, что не хочу портить вашу прелестную молочную шкурку. Я немного попорчу ваши мозги. Им не помешает расплавится от осознания вашей ничтожности.

Склонился к моему затылку:

— Вы ничем не лучше крысиных экскрементов на этом полу, и не стоите той баланды, которую вам приносили поесть. А я предлагал вам свою постель, свою руку и свой трон… Поистине идиот. Но вы оказались намного тупее, чем я. Возможно, это может послужить мне утешением. Ведь я не пал так низко, чтобы возвысить вас до себя. Господь или Дьявол не позволили.

— Тогда просто убейте меня, — прошептала едва слышно.

— Когда мою мать сжирала болезнь, которой ее заразила твоя проклятая сука-мамаша, она тоже мечтала умереть, но вместо этого разлагалась живьем, а твой отец в это время плясал на костях моих людей победный танец. Ты тоже не умрешь. Это слишком просто и скучно. Ну так как, Элизабет? Я буду намного великодушней Антуана Блэра, что ты выберешь: остаться в темнице, вылизать мои сапоги или ублажить меня своим нежным ротиком?

— Вы… вы обещали плеть! Сказали, что… что меня ждут пять плетей! Я бы вытерпела и…

Вытерпела. Непременно бы вытерпела. Ничто не сравнится с пребыванием в этом аду.

— Нееет. Я передумал. Я вижу, что темница тебе нравится намного больше.

Я стиснула челюсти и заскрипела зубами. Он понял… догадался что мне здесь невыносимо жутко. Проклятый Дьявол. Читает мои мысли.

— Нравится, да?

Не ответила, зажмурилась.

— Значит нравится. Эй, Чарльз. Я принял решение относительно этой заключенной — она будет сидеть здесь еще месяц.

— Нет! — не выдержала я.

— Что нет?

Снова голос у моего затылка, горячее дыхание контрастом с холодным воздухом в темнице.

— Я не могу здесь остаться… нееет.

— От чего же? — он вдруг погладил рукой в перчатке мои грязные волосы, — Разве тебе не нравятся твои новые хоромы? Они вполне под стать такой никчемной дряни, как дочь Антуана Блэра! — сдавил сильнее мои космы, дергая голову назад, — Или все же станешь на колени, а, Элизабет Блэр?

Секунды молчания и я чувствую, как дрожит от напряжения мое тело.

— Значит-таки темница…

— Да…, - хрипло шепчу я. — я согласна…

В конце концов это ведь не самое страшное… если он так похож с моим мужем… то я это делала и не один раз и. О Боже! Куда я качусь? Он и правда сам дьявол!

— Что «да»? Останешься в темнице, Элизабет?

— Я стану на колени…

Развернул к себе, продолжая удерживать за волосы. Так близко его бледное лицо, освещенное факелами я вижу широкие скулы, большой рот, растянутый в ухмылке и в нос бьет запах эля, а глаза герцога сухо блестят и мне кажется он пьян. Убираю его руку и не переставая смотреть в глаза медленно опускаюсь на колени.

Глаза сумасшедшего тирана вспыхивают еще сильнее и взгляд застывает на мне, его ноздри раздуваются в предвкушении. Он выжидает, ничего не говоря, а я, судорожно вздохнув, глотая слезы и посылая ему мысленно проклятия потянулась к тяжелому кожаному ремню на узких бедрах и в эту секунду Ламберт перехватил мои руки и триумфально расхохотался.

— Ооо Элизабет… видел бы вас сейчас ваш отец. Я бы надел на вас монашескую рясу и позволил ему смотреть, как вы стоите в крысином дерьме, готовая открыть рот и так порочно ублажать меня, герцога Ламберта, как падшая дешевая шлюшка с пристани.

Он отшвырнул мои руки.

— Не здесь и не сейчас. Ты слишком грязная и воняешь.

А потом чуть склонился ко мне и тихо добавил:

— Я ведь обещал тебе, что сломаю… Это только начало.

Поднялся в полный рост и показался мне огромным, заполнившим собой всю темницу. Тень расползлась позади герцога по освещенной принесенным факелом стене, и я готова была поклясться, что вижу там рога и хвост:

— Чарльз, освободи мою оллу, отдай ее в распоряжение Молли и прикажи, чтоб ее привели ко мне вечером в покои. — снова посмотрел на меня, — выполнять обещания. Настало время держать слово.