Пока смерть не обручит нас — ГЛАВА 21

ГЛАВА 21

В дверь стучат, а он смотрит мне в глаза и свирепо шепчет один и тот же вопрос:

— Кто этот Миша? Кто он, дьявол тебя раздери?

Мне было страшно. Я тряслась от ужаса и от понимания, что теперь происходит нечто необратимо жуткое, нечто, что невозможно остановить, как огромную и запущенную машину. Я видела это в глазах Моргана. Видела в них какое-то отчаяние, нечто не поддающееся пониманию. Он был растерян и от этой растерянности стало страшно и мне. Пока стража стучала в дверь, он натягивал на меня одежду лихорадочно быстро, второпях пока дверь не сломали и стража короля не вломилась в покои герцога. Я увидела, как Морган схватил в руки меч и тут же резким движением задвинул меня к себе за спину. Он стал между мной и стражей.

— По какому праву вы вламываетесь в мои покои? — рявкнул он и воины вытянулись по стойке смирно.

— Приказ короля, Ваше Сиятельство. — один из них сделал шаг вперед и протянул свернутый в трубочку пергамент герцогу, — Король велел взять под стражу леди Блэр и отправить ее в темницу. Позвольте нам выполнить приказ Государя.

— С чего вы взяли, что МОЯ олла — это Элизабет Блэр?

Морган продолжал стоять между мной и стражниками и их главный не решался сделать еще один шаг.

— Я всего лишь выполняю волю короля. И мне, к сожалению, приказано арестовать каждого, кто помешает мне в этом. — он сделал паузу, откашлялся, — даже вас.

— Ну так попробуйте меня арестовать.

Перекинул меч с левой руки в правую, а я посмотрела на стражников. Шесть человек, вооруженных, в латах. А он в одной рубашке, босиком. Где-то в голове промелькнула мысль, что может быть это и есть спасение, что король освободит меня и… я вдруг увидела перед глазами окровавленного Моргана. Так реалистично, так по-настоящему. Он лежал в снегу, раскинув руки и из его рта текла кровь, а серые глаза смотрели в небо. Завывал ветер и белые снежинки, кружили и, падая таяли в алых пятнах, расползающихся по груди герцога. И мне стало больно. Так невыносимо больно, что ребра сдавило этой дикой болью и захотелось завыть.

Выскочила вперед и протянула руки главному или как они здесь называются.

— Арестовывайте.

Схватил за плечо, дергая к себе, но я вырвалась и процедила сквозь зубы:

— Я сказала арестовывайте.

* * *

И опять подвал, сырая темница с окошком под потолком и крысиным пометом на полу. Вот и все. Кажется, мои приключения окончились. Довольно быстро, если е сказать, что стремительно. Всего лишь какие-то пару часов назад я лежала в объятиях герцога, а сейчас сижу в темнице, скованная цепями и ожидаю вынесения приговора, корчась от боли в руке, которую жжет так, что я не выдерживаю и с моих губ срываются хриплые стоны… Какая разница их здесь все равно никто не услышит. Из-под рукава белого платья сочилась кровь, и я застыла от ужаса, когда увидела во что проклятая змея превратила мое запястье. Она изъела его как будто мне на руку вылили кипяток. От жгучей боли хотелось лезть на стены… Что это? Что со мной происходит? Кто я? Что я? Почему эта тварь сжирает мою плоть, и я ничего не могу с ней сделать, она ускользает, вьется под кожей буграми и жалит, жалит так, что хочется отрезать руку и не ощущать этого ада.

Ко мне никто не приходит и слабая надежда на то, что герцог спасет меня начинает таять с первыми лучами восходящего солнца. Осознание того, что скоро умру и, возможно, этот приговор будет оглашен с его согласия и меня разрывало изнутри от понимания, что именно так и будет.

Но где-то в глубине души еще теплилась слабая надежда, призрачная, легкая, как дуновение ветерка. Она истлела окончательно, когда ко мне в темницу пожаловали стражники, священник и сэр Чарльз. Уже так хорошо мне знакомый… но в этот раз даже в его глазах не было того хладнокровного спокойствия. Мне показалось, что я вижу жалость… и стало еще страшнее. Священник кивнул стражникам, и они схватили меня за руки, причиняя адскую боль израненной руке. Служитель Бога подошёл ко мне и брезгливо морщась велел закатить рукав. Змея сделала несколько кругов по израненному запястью, причиняя мне ужасные страдания, а стражники выдохнули и осенили себя крестным знамением.

— Это она. Ведьма Блэр. — меня отшвырнул обратно на тюфяк с соломой, а священник выпрямился и сложил руки на животе. — Именем Святой Церкви, короля Карла Второго и герцога Ламберта вы проговариваетесь к смертной казни через сожжение. Казнь произойдет сегодня на главной площади Адора куда вас доставят под стражей. Вы можете очистить свою душу и исповедаться передо мной.

Я нервно рассмеялась, особенно когда услышала чьими именами меня приговорили к смерти.

— Опять казнь? И как вы меня представите толпе? Воскресшей ведьмой Блэр? Или скажете, что в первый раз по ошибке казнили другую ведьму?

— Происки дьявола нам неведомы и каким способом вам удалось избежать смерти в первый раз знает лишь он, враг господа нашего. Но добро сильнее зла и восторжествовало довольно быстро.

— Добро? Казнь и сожжение заживо вы считаете добром? Тогда может быть зло намного гуманнее вашего добра?

— Покайтесь, дитя мое, — сказал он пафосно и протянул мне крест, тыча им в лицо.

— Мне не в чем каяться.

— Значит огонь очистит вашу душу.

Они ушли, а я откинулась на спину, глядя в потолок с слушая, как ветер завывает на улице и как раздаются издалека раскаты грома. Боль наконец-то отступила и перестала терзать меня… физическая боль. Оставалась другая. Нескончаемая, ноющая боль от осознания, что ни в одной из реальностей я так и не стала для него кем-то значимым. Слезы жгут глаза, но не катятся по щекам.

Через время опять послышались шаги по лестнице, и я вскочила с тюфяка, когда к клетке подошел человек в черном плаще с большим капюшоном, закрывающим лицо. Я попятилась назад… неужели за мной пришел палач?

Но он скинул его с головы, и я узнала герцога. Бросилась к нему, хватаясь за прутья, окровавленными руками, а он смотрит на меня, мне в глаза. Потом схватил за запястье и задрал рукав, вздрогнул, увидев израненную кожу, провел по ней пальцами в кожаной перчатке.

Потом дернул меня к себе, заставляя всем телом прижаться к клетке.

— Скажи мне сейчас кто такой Миша? Кто он тебе?

Встретилась с такими пронзительными стальными глазами, словно впившимися мне в самую душу.

— Мой муж…

Прошептала еле слышно, чувствуя, как все тише бьется сердце и умирает надежда, стихает дуновение ветерка и внутри становится смертельно тихо.

— Твой кто?

Сдавливая мои плечи с такой силой, что кажется сломает ключицы.

— Мужчина. — поправила саму себя, — мой мужчина.

— Любишь его? — страшный вопрос…, наверное, я должна сказать «нет» это мой шанс спастись… возможно… Именно этого ответа ждет герцог. Но если я скажу «нет» это будет ложью… Я отрекусь от всего что переполняет мое сердце, от всего что мне дорого и свято. Ведь моя любовь к Мише и к Моргану является одним целым. Как бы абсурдно это не звучало для кого-то… для меня это было именно так.

— Любишь? Отвечай, Элизабет… не молчи!

— Люблю, — выдохнула и почувствовала, как разжались его пальцы, отшатнулся в темноту. Какое-то время еще стоял напротив меня, а потом резко развернулся, набросил капюшон на голову и растаял в темноте. Я только услышала его удаляющиеся шаги.

За мной пришли на рассвете, натянув на голову мешок и, скрутив мне руки, вывели во двор, затолкали в клетку.

Пока везли обратно в город я смотрела сквозь решетку и думала о том, что у меня проклятое дежа вю и я уже ехала вот так же в Адор в клетке. Ехала на сожжение, как и сегодня. Только тогда мне было всего лишь страшно… а сейчас мне страшно и больно. Вот какой короткий век у любимой игрушки герцога. Игрушка слишком строптива и честна, чтоб в нее играться дальше. Да и он уже получил от меня все что хотел… Разве мужчины не становятся равнодушны и презрительны после того, как уложат женщину в свою постель, после того как запачкают ее тело своей спермой? Нет ничего более естественного, чем потерять интерес к той, кого уже отымел.

Впереди меня ехал король со своей свитой и герцог с новоиспеченной женой и воинами. Моя клетка поравнялась с ее каретой, когда мы проезжали по мосту и я увидела, как она с ненавистью посмотрела на меня и вздернув подбородок усмехнулась, откидываясь назад на спинку расшитого золотом сидения. Такая роскошная, неприступно далекая. Не сравнить со мной в грязном белом платье, стоящая на коленях в железной коробке, как животное. И рядом с каретой он… на своем жеребце… на Азазеле. Даже не смотрит в мою сторону, как будто меня уже казнили. Как будто меня уже нет. Вот они самые жестокие удары… осознание собственной ничтожности и меня шатает как будто выбили почву из-под ног.

Никакого суда, никаких заседаний как в прошлый раз. Меня привезли сразу на площадь и держали в клетке, пока там сооружали помост и таскали к нему связки хвороста. Но я не смотрела туда… все это время я смотрела на него. На то, как он восседает рядом с ней и наблюдает как перед ним, готовятся к моей смерти и помост окружают люди. Они в недоумении, они не сразу поняли, что сейчас произойдет… но слухи расползаются быстро. И вот уже слышны первые крики:

— Сжечь! Проклятая Блэр воскресла! Сжечь суку!

— Она вернулась с того света убить наших детей!

— Дочь дьявола избежала смерти!

— А что если она воскреснет и сейчас? Разрубите ее на части! А потом сожгите каждую из них!

— Утопите ее!

— Верные жители Адора и подданные короля Карла Второго, подданные герцога Моргана Ламберта!

Глашатай смотрел по сторонам, сжимая пальцами в бархатных перчатках длинный пергамент, закрученный внизу в трубочку со свисающей на нитке печатью. А я словно смотрела фильм… страшный, красивый своей ужасающей реалистичностью. Фильм про меня и со мной в главной роли. Только фильм документальный и я далеко не актриса. И кино подошло к логическому концу. Как говорил мой папа: «тряпки падают публика визжит и плачет». Публика на самом деле визжала… но никто не плакал. В этом мире обо мне заплакать могла только я сама.

Стою на эшафоте, собранном из бревен и досок на скорую руку, окруженная сухими ветками со всех сторон. И вокруг одна ненависть в человеческих лицах. Осуждение, страх. Они все держат дистанцию, отворачивают детей, осеняют себя крестными знамениями. Они меня боятся. Я связанная и жалкая не могу даже пошевелиться, а им страшно. Захотелось истерически рассмеяться.

— Перед вами самое жуткое порождение тьмы, самый страшный кошмар, который преследует глубоко религиозного человека — столкновение с дочерью самого дьявола. Эта женщина — он указал на меня, вытянув руку в обличительном жесте, — эта женщина принесла Адору одни несчастья. Рядом с ней киснет молоко, мрет и горит скот, и погибают люди. Это она убила деревенского мальчика, по ее вине загорелась конюшня герцога и…

— Ложь! — крикнула я, — Наглая и грязная ложь! Конюшню подпалили! Лошади остались живы! Молоко… вы серьезно считаете, что оно скисло по моей вине? Или умер скот? А мальчик… мальчика задушили. Я видела тело… я!

— Она осквернила тело ребенка!

— Заткнуть ведьме рот!

— Отрежьте ей язык! — крикнул кто-то в толпе и ему начали вторить все остальные, скандировать «язык… язык… язык».

Мне затолкали в рот кляп, а я смотрела на герцога, на то как он, сидя рядом со своей женой словно не слышит в чем меня обвиняют, словно не был там и не знает, что конюшню подожгла не я. Его взгляд ничего не выражает, как будто ему наплевать, что происходит.

— Ведьма Блэр, отмеченная печатью в монастыре молчальниц, окольцованная змеей, призывающей сдерживать колдовство и этот знак был найден на ее теле, как и увечья, которые нанес ей, за то, что пыталась применить свои чары. Она скрывалась среди нас, пряталась, притворяясь кем-то другим, сменив свой облик. Из-за нее на нас обрушится гнев Божий, из-за нее придут болезни и нищета. Именем короля, герцога и всего человечества ведьма Блэр приговаривается к казни через сожжение.

Я дернулась на веревках, продолжая смотреть на герцога. Какой же далекий он сейчас, жестокий, властный, недосягаемый там на своем троне и не верится, что еще несколько часов назад я лежала под ним… стонала и извивалась под его поцелуями и ударами плоти внутри моего тела. Он говорил, что я ЕГО и… отрекся от меня так быстро и легко. Ради своей шкуры? Ради мира? Ради жены? Да ради всего… кто я для такого, как он? И у меня дрожат колени… не будь я привязана я бы упала лицом в землю и закрыла глаза, чтобы не видеть. Нет! Я их не закрою. Я буду смотреть на него до последнего вздоха. Я буду умирать и смотреть в его глаза.

«А там, в моей памяти я вижу, как Миша протягивает ко мне руки, как сплетает пальцы с моими пальцами. Я тоже в белом… и моя фата развевается на ветру, а лепестки роз кружатся в воздухе.

— Ты не пожалеешь? — тихо спрашиваю я и смотрю в его светло-серые грозовые облака, они освещены лучами счастья и это счастье так ему к лицу.

— О чем? О том, что люблю тебя?

— О том, что я… я ведь не такая. Я не для тебя.

— Ты больше, чем для меня. Ты под меня, ты точь-в-точь по мне. Моя понимаешь?

— Твоя… я только твоя, Морган»

Назвала его иначе и тут же очнулась от воспоминаний… понимая, что все так же смотрю Моргану в глаза уже наяву. Вцепившись намертво в его зрачки, лечу внутри них, как в туннеле на огромной скорости и мир вращается вокруг меня, просачиваясь запахом дыма. А внутри болезненно обрывается надежда, разбивается и разлетается на тысячи мелких, но совершенно тусклых осколков. Чудовищно осознавать, что тебя убивает тот, кого любишь всем сердцем в любой вселенной и в любой реальности, выбирая снова… Умирать на его глазах и по его приказу. Палач подносит факел к бревнам, и они загораются, а до меня доносится запах костра и первые искры поднимаются в воздух. Неет, это не я привязана веревками к столбу, это вера, надежда и любовь приговорены к сожжению, потому что их так и не увидели. Он слеп, как и все остальные. А я… я слишком косноязычна, чтобы в меня поверили.

Языки пламени поднимаются все выше и выше, и я вижу сквозь них лицо герцога, лицо моего персонального дьявола. Вот и свершилась его мечта — Блэр горит в огне, он ее уничтожил. И мне уже не страшно, мне невыносимо больно понимать, что я умираю от его рук. По щекам катятся слезы… разве там, в другом мире он не подписал мне точно такой же приговор, разве там он не поставил размашистую роспись и не казнил меня так же безжалостно, как и здесь? Променяв меня на нее… и обвинив во всем этом меня же?

* * *

«— Ну что довольна? Этого хотела?

Я вздрогнула от неожиданности и повернулась к нему.

— А ты?

— При чем здесь я. Я исполнил твое желание. Ты ведь так хотела свободы. Счастлива?

На меня не смотрит — только на дорогу.

— Что молчишь? Отвечай, как есть. Когда свадьба с Алексеевым? Я слышал ты устроилась к нему в клинику?

— Устроилась.

— Молодец. И как? Сбылась мечта о другой жизни?

— Пока нет. Но обязательно сбудется.

Посмотрела на его руку — безымянном пальце по-прежнему обручальное кольцо. Не снял. На моем тоже. И опять стало больно. Так больно, что я не смогла больше на него смотреть и отвернулась к окну.

— С Алексеевым?

— Какая разница с кем — главное не с тобой! С тобой мои мечты не имели ни малейшего шанса.

Ухмыльнулся и вцепился в руль.

— И не будут иметь. Сегодня от этой клинки камня на камне не останется! Ты не выйдешь за него. Не выйдешь ни за кого! Будешь счастлива сама! В гордом одиночестве! Без меня — значит ни с кем!

Не кричит, нет. Говорит с расстановкой, чеканя каждое слово.

— Ты не имеешь права! Мы развелись! Я могу теперь жить своей жизнью! Или ты развелся, чтобы свободно со своей той Алиной крутить? Шлюхой белобрысой?

— Конечно! С тысячью Алин, Ир, Надь, Свет! Всех перетрахаю теперь! Раньше-то меня бумажка сдерживала, а сейчас все. Свобода. Можно всем разрешение показывать подписанное бывшей женушкой!

Мне захотелось вцепиться ему в лицо за этот сарказм, за то, что продолжает опускать все ниже и ниже.

— Ну так и у меня есть подписанная бумажка! Что хочу теперь то и делаю! С кем хочу с тем и трахаюсь!

Я выдернула из сумки свидетельство и помахала им у него перед носом. Но он тут же у меня его выхватил и, открыв окно, вышвырнул в снег.

— Херня твой развод! Мне насрать! Шею сверну каждому и тебе в том числе! Никто не приблизится. Я не позволю. Моей будешь, как говорится, пока смерть не разлучит нас. Только теперь без прав. Никто и звать никак. Хотела- получай. Я всегда исполняю желания женщин!

Стало не по себе… Он никогда раньше так не говорил со мной. Я никогда не видела его таким. Слезы навернулись на глаза от обиды и от того что позволяет себе вот так со мной обращаться. Как с вещью.

— Тогда пусть бы она нас разлучила. Лучше смерть, чем с тобой! Ненавижууууу!»

* * *

Языки пламени прыгают перед глазами, мечутся, дергаются и дым забивается мне в легкие, голову сдавливает железным обручем все сильнее и сильнее, и грудная клетка разрывается от попытки закричать, но в горле кляп, а глаза разъело смрадом и жар пышет мне в лицо.

Только сквозь языки пламени я больше не вижу толпу, я вижу макушки деревьев и небо с которого летит… пепел? Слышу, как потрескивает что-то и до меня доносится музыка…

See your face every place that I walk in

Hear your voice every time that I am talking

You will believe in me

And I will never be ignored

I will burn for you

Feel pain for you

I will twist the knife and bleed my aching heart

And tear it apart*1

И я не пойму откуда… там, где я нахожусь она не может звучать. Она слишком… современная? Медленно двигаю тяжелыми веками, но языки пламени никуда не исчезают и мне тяжело пошевелить руками и ногами. С неба продолжает лететь пепел, и он обжигающе холодный, приземляется мне на лицо, но ведь это невозможно? Пепел не может быть холодным… Это снег? Откуда он посереди лета?

Сквозь дым и дрожащий воздух я вижу … вижу машину, охваченную пламенем. Оно ползет по снегу ко мне, тонкой дорожкой подбираясь все ближе и ближе.

Поворачиваю голову и мне хочется закричать.

Он рядом со мной. ОН… и я не знаю как назвать ЕГО… наверное потому что у любви нет имени.

Не шевелится. Его глаза закрыты, а руки раскинуты в стороны… как в том моем видении по снегу расползается кровавое пятно.

Наверное, я кричу или хрипло шепчу:

— Мишаааа

I would die for you

I've been dying just to feel you by my side

To know that you're mine

I will cry for you

I will wash away your pain with all my tears

And drown your fear*2

Раздался оглушительный треск, и музыка смолкла, а я закрыла глаза и услышала сквозь шум полыхающего пламени…, наверное, мне кажется … но я слышу ЕГО голос у себя в голове он разносится, как раскаты грома, заглушая все остальные звуки… Выдергивая меня из марева и снежинки опять превращаются в пепел.

— Никакой казни не будет! Тушите костер! Именем герцога Моргана Ламберта!

*1 Вижу твое лицо в каждом месте, где хожу

Слышу твой голос каждый раз, когда говорю

Ты поверишь в меня

И мной не будут пренебрегать никогда

Я сгорю за тебя

Почувствую боль за тебя

Я поверну нож и мое ноющее сердце кровью омою

И на части разорву

*2 Я могла бы умереть ради тебя

Я могла бы умереть ради тебя

Я умираю, просто чтобы ощутить тебя рядом с собой

Знать, что ты мой

Я буду рыдать по тебе

Я твою боль всеми своими слезами смою

И твой страх утоплю

КОНЕЦ 1 КНИГИ