ГЛАВА 9

Нас было трое. Трое Ламбертов, которые должны были унаследовать земли Адора и поделить между собой пять континентов. Я, мой старший брат — Джошуа и младшая сестра Мари Эмбер. Трое детей родного брата короля Карла Второго — Эдуарда Ламберта. Адор и Блэр тогда жили в мире. Ведь граф Блэр двоюродный брат бездетного короля Карла и моего отца. Незаконнорождённый брат. Брат, не унаследовавший титул герцога и не получивший от своего отца ничего кроме земель с рудниками, которые давно не приносили графству никакой прибыли так как шахты почти опустели. Нищий и обозленный на свою родню Антуан Блэр все же довольно долго держал лицо и пытался соответствовать статусу. Тем более торговые пути были проложены через Адор на север, куда Блэр поставлял свои товары и держал графство на плаву. Большую часть скупал Адор. Отец пытался помочь своему кузену и соседу таким образом. Иногда сам король Карл шутил, что если бы дед Томас Четвертый не заделал своей жене еще одного сына, то Антуан вполне мог бы на что-то рассчитывать. Ведь сам Карл уже близился в пятому десятку, а так и не заимел наследников. И после его смерти бастард Блэр вполне мог бы законно занять престол. Но… перед самой смертью дед умудрился заделать второго сына своей немолодой жене. И Блэр остался не удел.

Но нас, детей это не волновало. Мы были в том возрасте, когда материальные блага еще не имеют никакого значения. У дружбы нет цены, она связывает невидимыми цепями без налета позолоты и блеска драгоценностей. Она сама по себе и есть высшая драгоценность. Я считал его своим другом — Уильяма Блэра. Единственного сына графа Антуана. Даже больше — я считал его своим братом и любил его даже больше чем Джоша.

Мы все детство провели вместе. Исследовали горы и леса, раскинувшиеся вдоль Адора, бродили возле топей графства Блэр. Охотились и рыбачили. Орава венценосных детишек, которым все было дозволено, да и как не позволять, если тогда царил мир. Мы не знали, что такое война. Первое воспоминание, омрачившее мою юность и положившее начало жуткой распре — это гибель отца. Его заколол дикий кабан на королевской охоте. Охоте, в которой Блэры участие не приняли. По какой-то причине король и мой отец не пригласили Антуана. Я может быть принял бы смерть Эдуарда легче, будь это гибель в бою. Я бы смирился, я бы не воспринял ее так болезненно. Он всегда мне говорил, что призвание мужчины — это Родину защищать и у воина нет титула, нет земель и нет превосходства. На поле боя все равны. Каждая жизнь имеет ценность. Мой отец прошел две войны. Под знаменем нашего короля он сражался за свободу десяти континентов от южных захватчиков — Красной орды. После победы Карл Второй отдал пять континентов герцогу Ламберту. На тот момент Карл уже был трижды женат и все три жены не осчастливили его наследниками. Две умерли при родах, а третью он сослал в монастырь, где она сошла с ума и повесилась. Тогда еще никто и никого не проклинал. Да я и не верил в какие-то проклятия. Людские суеверия, темнота и безграмотность порождала всякую чушь, которая иногда неплохо держала народ в узде. Но и это я пойму намного позже.

На похороны отца собралась вся родня, включая Блэров. Я выстоял тогда всю церемонию. Мне не верилось, что отец мертв. Не верилось, что его больше нет и что он будет тренировать меня, не будет учить биться на мечах, держать нож и охотится. Я тогда спрятался за могильным камнем. Ждал, когда все уйдут, чтобы остаться с отцом наедине. Думал, что все уже разошлись, думал, что я там один. Никто не увидит, как позорно плачет маленький герцог Ламберт. Я услышал их голоса…

— Нелепая, идиотская смерть. Но за все приходит расплата и в этой жизни есть справедливость. Жил в роскоши, жрал, как свинья, и убит был свиньей.

— Несправедливо, что такому человеку досталось то, что могло быть вашим по праву, Ваше Сиятельство.

— Справедливость не имеет срока давности и рано или поздно она восторжествует.

У меня перед глазами повисла красная пелена. Мне тогда было тринадцать. Я не сразу понял кто именно произнёс эти слова, а когда увидел сэра Антуана все мое существо наполнилось ядом ненависти. Я выскочил из-за могильного камня и бросился к графу. Догнал его уже на выходе из склепа. Заплаканный, изможденный своим горем я готов был его убить. Я мог рвать его голыми руками. Во мне впервые проснулся дьявол и желание убивать.

— Эй! Вы! Если бы мой отец мог восстать из могилы, он бы заставил вас сожрать каждое позорное слово, дядяяя!

Антуан Блэр повернулся ко мне и в недоумении посмотрел сверху вниз. Вся свита тоже остановилась и с любопытством люди обернулись к нам.

— Не лезь в разговоры старших, мальчик. Не знаю, что тебе там послышалось, но ты не в себе. Я сочувствую твоему горю. София, уведи своего сына. Он совсем голову потерял.

Он еще не понял, что я все равно рано или поздно заставлю его сожрать собственный язык. Пусть не в тот день, а в другой. Пусть даже спустя много лет. Наивный… я тогда еще не понимал все масштабы происходящего. Я выдернул свой меч из ножен и направил на Блэра.

— У меня отменный слух. А еще у меня отменное чувство справедливости! И так как мой отец не может перерезать вам глотку — это сделаю я. Ободранная свинья Блэр не достойна марать имя Ламберта!

Но меня снесли с ног и выбили из рук меч. Это был Уильям Блэр. Наша дружба закончилась именно в тот момент. Окончательно и бесповоротно. Еще вчера я рыдал ему в плечо и клялся вырезать всех диких кабанов в Адоре, а уже сегодня мы с ненавистью смотрели друг другу в глаза. Начало апокалипсиса пришло со смертью Эдуарда Ламберта.

Мы похоронили отца и остались одни. С мамой. Я помню ее так же хорошо, как помню свою сестру и старшего брата. Она приходила каждый вечер в наши спальни и читала нам книги, а потом целовала на ночь и благословляла наш сон. Я ее боготворил. Для меня она была самой прекрасной женщиной во Вселенной.

Ее не стало через полгода после смерти отца. Всего лишь проклятые полгода она прожила после него и умерла в жутких мучениях. Она стала первой заболевшей Гнилой Лютью в Адоре. А потом болезнь распространилась с дикой скоростью по всему городу. Но не сразу придворные врачи поняли, чем она больна… У Люти долгий инкубационный период, она умело маскируется под другие болезни. Мы видели признаки хвори, видели, как София тает на глазах, как становится бледной и прозрачной ее кожа, как она скрывает свое худое тело под платьями с высоким воротником и надевает перчатки. Я чувствовал, что она скоро умрет. Мы все это чувствовали, но никто не хотел признавать, никто не понимал отчего и почему. Верили, что болезнь отступит и что это тоска по отцу выпивает из нее жизнь по капле.

Брат привез какого-то лекаря из деревни. Он походил скорее на колдуна. Заросший, грязный, с котомкой на спине и деревянной клюкой в руках. Не старый, нет. Просто грязный и заросший. Его звали Питер Джейкобс. Он и сообщил, что мама больна Гнилой Лютью. А точнее, скорей всего теперь больны почти все в Адоре. Так как Лють очень заразна.

Так люди прозвали жуткую болезнь, при которой все тело покрывалось гнилостными язвами и разлагалось изнутри. Он считал, что София Ламберт больна именно этой болезнью. Каким образом зараза просочилась во дворец Ламбертов неизвестно. Узнав о смертельном заболевании люди погрузились в панику. Народ покидал свои дома, бежал на север, подальше от Блэра и Адора.

Лють сравняла всех. Сделала всех одинаково уязвимыми и несчастными. Она подкосила знать и бедноту. Она сколачивала гробы разных размеров и цветов и складывала на мерзлой земле, чтобы, полыхая, прикидывать кого еще утащить за собой в преисподнюю. Благодаря Джейкобсу мама прожила дольше остальных больных. В жутких мучениях умирала у нас на руках, спрятанная под почти непроницаемую сетку, которая якобы могла уберечь нас от заражения. В опустевшем дворце гулял ветер и слышалось эхо под сводами.

Потом заболела Мари Эмбер. Даже несмотря на то, что брат увез в наше второе родовое имение на самой границе с северными землями короля Карла вместе с многочисленной свитой. Нам привезли известие о ее смерти вместе с известием, что северные города приказано сжечь, а всех оставшихся в живых согнать в лепрозории. Таков приказ короля Карла… Матери я о смерти сестры не рассказал. Я читал ей воображаемые письма и передавал приветы из Риверза.

Джошуа вместе с войском охранял границы от набегов мародеров. А я дежурил у постели матери… До ее самого последнего вздоха. И до своего последнего. До того момента, когда перестал быть просто ребенком и превратился в дьявола, готового рвать всех, чтобы отомстить… Но дьявол возродился намного позже… в тот день он всего лишь поднял голову и впервые злобно оскалился. Потому что этим утром от Люти умер мой брат и был сожжен где-то в лесах на границе с Блэр. А у меня не осталось даже слез. После смерти маленькой Эмбер я разучился плакать. Я черствел изнутри, как черствеет порода и превращается в каменные глыбы. Я привыкал к смерти… Ее было так много вокруг, что она уже не пугала и не вызывало дрожь во всем теле. О каких проклятиях говорят люди? О каком колдовстве, когда я лично лицезрел, как болезнь жрет человека похлеще любой сверхъестественной твари. Каждый день мы сжигали десятки трупов. Весь город вонял горелым мясом. Боялся ли я заболеть? Нет. Не боялся. Я даже звал эту болезнь к себе. Сдохнуть не так больно, как жить после смерти самых близких и любимых людей. Нас оставалось около сотни. Тех, кто еще не свалился и кто пока не заболел. Питер не знал этому объяснения. Считал, что болезнь живет внутри нас и проявится позже, потому что наше тело сильнее, чем у других. А мне было плевать, когда. Я только хотел быть здоровым ради мамы, пока она жива.

— Ты должен простить дядю, Антуана, сын. Он сказал это сгоряча… они поругались с отцом накануне его смерти. И отец не позвал его на охоту… Граф Блэр… он хороший человек, как и жена его Маргарет. Ты не представляешь, как им тяжело… не представляешь каково это жить в нищете. Отвергнутыми, непризнанными. А ведь они такие же Ламберты по сути…

Я смотрел на маму через белую сетку, которой была завешена ее постель, смотрел на повязки, пропитанные кровью, которыми она была обмотана почти с ног до головы, чтобы скрыть язвы. Я видел только ее глаза. Серо-дымчатые. Похожие на мои собственные. В них было столько добра… столько сострадания. Во мне их давно не осталось… а скоро и вовсе будет все выжжено дотла.

— Она приезжала ко мне… Маргарет. Приезжала и молила, чтобы мы примирились. Молила, чтобы твой брат открыл торговые пути и позволил Блэру продолжить торговлю. Я обещала ей, что поговорю… поговорю с тобой и с Джошуа. Но он… Джош… не захотел. Упрямый, как и твой отец.

Ей с трудом давалось каждое слово.

— Там… в столе есть шкатулка… принеси ее мне, сын.

Я выполнил ее просьбу и поставил на край постели маленькую шкатулку из слоновой кости. Мама открыла ее и достала дрожащими перебинтованными пальцами медальон. Приподняла его так, чтоб я видел.

— Маргарет передала мне медальон вместе с письмом. Там… там спрятаны волосы твоей прабабушки… Когда-то он отдал это матери Антуана. И та хранила их как реликвию. Я… не решалась отдать. Прятала у себя. Джош бы не принял его. Но ты… я так верю, что ты другой, мой мальчик. Ты всегда был добрым….

Софи сжала медальон в пальцах и прижала руку к груди.

— Возьми его. В знак примирения. Возьми… как знак того, что вы не чужие… Уговори Джоша простить Антуана. Уговори… Они ведь там умирают от голода из-за нас. Может ты на самом деле не так все услышал… Заставь Джоша простить и сам прости. Прости их сын! Умоляю тебя! И пусть закончится эта ненависть…

И на этом ее слова оборвались. Она закашлялась кровью, закатила глаза, начала хрипеть, и я умчался за Питером. Я плакал, как ребенок и просил его облегчить ей страдания. Просил… да, я просил прекратить ее боль и мучения.

Ждал за дверью, ходил в зад и вперед по комнатам и коридорам. Слышал ее стоны, ее плач. Или мне казалось, что я их слышу. Питер вышел ко мне с опущенной головой и снял повязку с лица, пошел к тазу мыть руки и дезинфицировать их. Я не спросил ни слова. И так все понял. Сполз по стене на пол, глядя в одну точку остекленевшим взглядом. Вот и все… теперь я остался совершенно один. Только я и смерть, царившая в Адоре, как у себя дома.

— Что это за медальон возле постели вашей матери?

— Маргарет Блэр прислала в подарок… в знак примирения. Это медальон моего деда с локоном его матери. София хотела, чтоб я взял его себе и примирился с Блэрами…

Тихо ответил я и закрыл лицо руками, впился в свои волосы, потянул так чтоб от боли потемнело в глазах.

— Это медальон из старого лепрозория, который находится неподалеку от Блэра. Когда-то там царила эпидемия Люти. Все зараженные были обязаны его носить и не покидать периметра лепрозория… в медальон зашиты мощи Святого Герарда. Пропитанные ядом разложения они являются распространителем болезни.

Я клялся отомстить. Я не просто клялся, я вспорол себе запястье и поливал могилу матери собственной кровью и повторял только одни и те же слова: «Они сдохнут… все. Они все сдохнут, мама. А потом будет мир… после того, как не останется ни одного Блэра!».

Только для того, чтобы выполнить клятву нужно было выжить. Посреди горы трупов, голода, болезней и сгоревших мертвых зданий. Всю местность, на которую напала Лють король Карл отгородил от других земель. Покинуть Адор не представлялось возможным. Армия была расставлена по всему периметру. Тех, кто пытался прорваться просто убивали. Карлу не нужно было возводить стену и отгораживаться от Адора стена вырастала сама из тел тех, кто пытался бежать от Люти, от голода и холода.

Приказ распространялся на всех и не важно к какой семье ты принадлежал. Лучники не подпускали никого. Одичавшие выжившие бродили по городам-призракам и искали еду. Что угодно лишь бы выжить. Были сожраны кошки и собаки, лошади и другой скот. Не осталось даже крыс. Люди быстро теряют человеческий облик. Намного быстрее, чем вы думаете. Достаточно трех дней без еды и животные инстинкты начинают преобладать, а аппетитная сухая корка хлеба выглядит для вас намного дороже человеческой жизни. Мы с Питером держались вдвоем. Прятались в подвалах замка. Я один знал лаз под землей ведущий в это место. Его знали только Ламберты. Потом голод выгнал нас на улицу. Мы по очереди бродили по опустевшим домам и искали хотя бы какую-то пищу. Я больше не был наследным принцем, не был герцогом Ламбертом я был голодным зверенышем, готовым убивать и рвать зубами даже за сгнившую и протухшую еду. Запах и качество уже давно не имели значения. Да и узнать во мне Моргана Ламберта было невозможно. Я исхудал, превратился в ходячий скелет с провалившимися глазницами и белыми губами. Пришла зима и мы обматывались тряпками, натягивали на себя что угодно лишь бы согреться. Вымыться было негде, да и не в чем. Мы завшивели и завонялись. Чумазые, всклокоченные и дикие рылись в отбросах и помойке. Но уже ничего не находили. От голода у нас скручивало желудки и казалось нас раздирает изнутри. Хотелось засунуть в рот что угодно. Мы если все что жевалось. Кору деревьев, грызли палки, разрезали кожаные ремни, которые находили у мертвых солдат и жевали их, пока воспаленный мозг рисовал нам картинки, что это баранья ножка или жареный картофель, а может быть горох или вяленое мясо. Иногда нам везло, и мы находили спрятанные запасы еды в домах, полных вспухших и разложившихся мертвецов. Это был праздник. Недолгий, но все же праздник. Мы оставались на том месте пока не заканчивался запас еды и шли дальше. По началу вытягивали мертвых на улицы и сжигали, потом перестали… Смерть стала для нас чем-то обыденным, чем-то повседневным. Она всегда была рядом и дышала нам в затылок. Нам приходилось убивать за свои запасы, нам приходилось драться за запасы, которые были у других. Никакого благородства. Оно осталось в прошлой жизни. Когда приходит голод благородство умирает в первую очередь. Но мы в чем-то оставались людьми… Тогда как некоторые ими быть перестали…

— Почему мы до сих пор живы, Джейкобс? Разве Лють не живет внутри и не должна сожрать нас, как и всех остальных?

Я протянул грязные руки к огню и старался не думать о том, что у нас остался последний кусок вяленого мяса и корка хлеба на двоих. И все… дальше начинается лес. Мы обошли уже весь город и все окрестности. Впереди только голод и холод.

— Не знаю. Я лекарь, а не колдун.

Он всегда был угрюмым и малоразговорчивым. Иногда это злило, а иногда его молчание успокаивало. Паника вывела бы меня из себя. Но мы оба ей не поддавались. Весь мир вокруг нас сошел с ума. Этого было достаточно.

— Может быть мы сможем выжить? — предположил я и затаился, ожидая от него ответ. Этот вопрос занимал, наверное, всех, кому удалось избежать болезни, и кто считал каждый свой прожитый день благословением небес. Мы осматривали друг друга на наличие язв и струпьев постоянно и в ужасе ждали, что кто-то из нас их все же найдет на теле у другого.

— Когда-то мой отец остался в деревне, где царила эпидемия другой дряни. Он называл ее чумой. Были люди, которые смогли выжить. В том числе и он сам. Объяснений данному феномену отец так и не нашел, кроме как предположил, что выжили те, кто были сильнее, чей организм оказался устойчив к болезни. Но как это произошло и от чего зависело он не знал…

Питер оживился и перевернул головешки в костре.

— Я долго думал над тем, что он мне рассказал и пришел к выводу, что у тех, кто выжил другой состав крови. В них присутствует нечто, сопротивляющееся болезни. Если мы действительно выживем я попробую найти что именно и создать лекарство.

В ту ночь к нашему костру приполз голодный парень, он умолял нас дать ему кусочек хлеба и обещал за это отвести нас в место, где есть еда. Как он сказал много… очень много еды. Мы поверили… накормили несчастного. Он повел нас за собой в лес. К дому охотника по имени Генри, который жил отшельником вместе со своей женой Гретой и собрал огромные запасы солонины и мяса. И теперь в его избушке можно найти пристанище, съесть горячий суп и отдохнуть.

Мы были слишком измотаны и голодны, чтобы задавать много вопросов. К вечеру действительно вышли к покосившемуся небольшому, деревянному дому. Из трубы валил пар и ….о боги! Нам это не почудилось?! До нас доносился аромат еды. Аромат мяса и пряностей. Охотник и его жена Грета оказались очень милыми людьми, они усадили нас за стол, отблагодарили за спасение своего сына и налили нам по тарелке супа. Ничего вкуснее за всю свою жизнь я не вдыхал и не ел.

Разомлевшие, полусонные мы задремали тюфяках в коридоре. Утром я проснулся от того, что замерз. Резко подскочил на своей лежанке. Питера рядом не оказалось. Его не оказалось и во дворе.

Когда я спросил у хозяина где мой друг, тот ответил, что не знает. Скорей всего сбежал. Но я знал Джейкобса. Он не мог сбежать и бросить меня. Мы слишком много дерьма сожрали с ним вместе, чтобы сейчас он развернулся и ушел, оставив меня одного. Более того, ушел с места, где тепло и сытно. У меня внутри появилось чувство тревоги, ощущение что здесь происходит что-то отвратительное. Что-то не поддающееся объяснению. Когда Генри ушел в лес за дровами вместе со своим сыном Элвином я решил обыскать дом…

После всего что я видел за последнее время я не считал, что меня можно испугать или шокировать… Но я ошибся. Есть нечто способное свести с ума даже самого циничного человека… свести с ума даже зверя. Ибо зверь не ест себе подобных. Меня рвало прямо на пол их кладовки, рвало так, что мне казалось я выхаркаю свои кишки и легкие вместе с содержимым желудка.

То, что я там нашел… не оставило никаких сомнений — мы попали к тем, кто уже утратил человеческий облик. Нас заманили в капкан и откармливали на убой… Откармливали теми, кого приводили сюда до нас. Ничего чудовищней этого я в своей жизни не видел. Питера я нашел неподалеку от дома в глубокой яме, заваленной ветками. Ему заткнули рот и связали его по рукам и ногам. Он мычал и кивал мне головой. Кивал, чтоб я убирался.

Черта с два я оставил бы его там по собственной воле. Спрыгнул вниз и затаился на дне ямы вместе с ним. Когда вытащил кляп изо рта и принялся развязывать руки — он взвыл от боли и закатил глаза. У него оказалась сломана левая рука и нога. Охотник и его сын специально покалечили его, чтоб не мог сбежать или оказывать сопротивление.

— Уходите, Ваше Сиятельство. Бегите сами. В лес. Бегите на Юг. В Лепрозорий. Да… да в лепрозорий. Вы уже не заразитесь… я точно знаю. Прошло слишком много времени. Лють вам не страшна… В лепрозории можно выжить им возят еду монахи. Ежедневно проезжают через границу и сбрасывают в овраг отбросы, одежду и многие необходимые вещи. Вы туда доберетесь и переждете там голод и эпидемию… Когда оцепление будет снято сможете вернуться домой.

— Мы уйдем туда вместе. Ты тоже не заболеешь. Так как много времени прошло.

— Вместе мы туда не дойдем.

— Ты смеешь спорить со своим господином? Смеешь сомневаться в моих словах?

Я затаился в яме. Уже не человек, но еще не животное. Затаился, чтобы потом резать на куски Элвина, а выбравшись наружу зарубить топором их обоих. Охотника и его жену. Двух тварей, переставших быть людьми и внушавших мне презрение и ужас одним лишь своим существованием. Потом я сжег это адово место, но Питера не вытащил… Не успел. Лес подожгли. Армия Карла Второго зачищала территорию и загоняла выживших в лепрозорий.

Я не осуждал своего дядю. Я бы на его месте поступил точно так же.

Когда все вокруг полыхало я все еще пытался связать веревку из простыней, найденных в лачуге охотника.

— Уходите! Спасайтесь! Вы должны! Вы обещали вашей матери!

Я уползал оттуда на четвереньках. Нет, не рыдал. Полз с остекленевшим взглядом, слыша, как сзади трещат деревья и как расползается огонь. Мне оставалось только одно — бежать. Бежать, как можно быстрее, утопая в снегу, преследуемый пламенем. Словно сама преисподняя гналась за мной и хотела сожрать.

В овраг я даже не прыгнул, я туда скатился и так и остался лежать на спине, глядя как вверху горят деревья и бушует пламя. Из одного ада в другой, где смерть ждала меня с распростёртыми объятиями.

Но у меня был смысл выжить, была клятва и шрам на руке в память об этой клятве, и я не собирался сдыхать после всего, что пережил.

Больные Лютью меня приняли. Как своего. Среди этих несчастных, страдающих от чудовищных болей и умирающих каждый день, оказалось намного больше Людей, именно так с большой буквы, чем среди тех, кто так себя называл и скатился на самое дно бездны.

Я схоронил там всех… Когда остался один, кружил по сараям, заменявшим им жилье и пытался не сойти с ума. Разговаривал сам с собой. С матерью, с братом и сестрой. Выйти из лепрозория я тоже не мог. Овраг со стороны Королевства был обнесен стеной, а со стороны Адора все сгорело. Оставалось только ждать… И я дождался. Дождался, когда в овраг спустились монахи. Спустились, чтобы все сжечь и отпеть тела умерших. Я убил одного из них. Убил, чтобы отобрать его одежду, его кольцо и его Святую Книгу с выбитым на ней именем. Потом натянул на него свою одежду и наконец-то выбрался из Лепрозория.

Через трое суток я вошел в королевский замок и предстал перед Карлом Вторым.

После того, как меня осмотрел его лекарь, провел дезинфекцию и полностью срезал мои волосы, которые было невозможно расчесать, он дал заключение о том, что целиком и полностью здоров, а Карл официально объявил о моем возвращении.

Это был мой самый первый триумф. Моя первейшая победа. Мой первый сокрушительный удар по Блэру.

Ведь король уже почти подписал бумаги о слиянии Адора с графством. Еще немного и Адор стал принадлежать Антуану.

Когда я вошел в залу, где собралась вся знать. Вошел твердым шагом изможденный, с черными кругами под глазами, в парике, в болтающейся на худом теле одежде, Антуан Блэр изменился в лице. Оно стало серого цвета. У него дернулся подбородок и оттопырилась нижняя губа. Он словно увидел призрак. Я пересек всю залу и швырнул ему в лицо медальон при виде которого он отскочил назад, опрокинул кресло и чуть не упал на пол. А я расхохотался… и хохотал так, что мой хохот гремел под сводами залы. Хохотал так, что многие перекрестились. Потом я наклонился, поднял медальон и покрутил его на пальце перед носом ошалевшего Блэра.

— О, я вижу вы узнали эту вещицу, дядя. От чего вы так испугались? Это ведь медальон деда не так ли? В нем спрятана прядь волос или что там спрятано? Вы знаете, что там спрятано?

Он пятился от меня назад, а я схватил его за шиворот и прошипел ему в лицо, прислоняя медальон к его щеке.

— Однажды ты сожрешь волосы с этого медальона. Я тебе клянусь, что этот день настанет очень и очень скоро.

И он настал спустя два года… Настал в тот день когда Адор объявил Блэрам войну… а Маргарет Блэр носила под сердцем свою драгоценность — Элизабет. Драгоценность, которую я собирался у них отобрать.