Глава 8 · Пока смерть не разлучит нас

– Я решила! – Мама припечатала ложку к столу. – Я остаюсь.

Гаэтан подавился яйцом всмятку, Эрл выронил в соусник ложку, расплескав жирные томатные кляксы по белоснежной скатерти, у меня нервно дернулось веко, а на лице Доара на мгновение мелькнуло выражение вселенской тоски. Похоже, водворение тещи в особняке он воспринимал неизбежным злом.

– Не радуйтесь, – добавила она, – ненадолго.

Мы дружно выдохнули.

– На пару месяцев. Дольше не смогу – Руфь изведется.

Доар поперхнулся тэем и от греха подальше отставил чашку.

В голову мне пришла мысль написать Руфи и слезно попросить, чтобы она потребовала от матушки немедленно вернуться в Эсхард. Пусть, к примеру, соврет, что на наш дом напали дикие горгульи или в погребе случился пожар. Но лучше все сразу! Горгульи, мерзавки, устроили пожар в погребе!

– Хотите попутешествовать по Риору? – с затаенной надеждой спросил Доар.

– О чем вы, риат Гери? – фыркнула мама. – Я планирую заняться организацией вашей свадьбы. Или вы с Аделис до конца дней собираетесь жить в грехе?

Однозначно, в грехе нам жилось куда как веселее, чем с брачными метками. И если Доар не догадывался, во что его навязчиво пытались втянуть, то я уже спускалась в демонический чертог, где деятельные мамаши готовили венчальные церемонии дочерей, и возвращаться не планировала. Светлые боги! Даже если меня потащат волоком, вырвусь и сбегу! До сих пор не могу без содрогания вспоминать месяцы после возвращения из академии, когда матушка, как сорвавшаяся с цепи виверна, организовывала брачную церемонию «по высшему разряду».

– Мама, какая свадьба для супругов в разводе?

– Достойная, – вкрадчиво объявила она.

– Для того чтобы опустить руки в венчальную чашу и произнести пару слов, свидетели не требуются, – хмуро заметила я. – Поверь, мы проверяли.

– Аделис, – своим особенным голосом, не терпящим возражений, вымолвила она, – дочь, ты выходишь замуж в первый раз.

– Вообще-то, в третий, – фыркнула я. – Или первые две попытки не засчитываются, потому что провалились?

Доар закашлялся, пытаясь замаскировать смех. Мама в ярости сощурилась и приподняла тарелку, но вовремя вспомнила, что бить чужую посуду неприлично, а чистокровные эссы никогда не позволят себе неприличных поступков. Разве что вломиться среди ночи в спальню взрослой дочери, где она спит с мужчиной, и подержать свечку у кровати. Однако тарелка тихонечко вернулась на место.

– Хорошо, – сдалась мама, – в таком случае я помогу тебе привести в порядок особняк и уеду. Что скажете, риат Гаэтан? Полагаю, вдвоем мы сможем превратить эту лачугу во властительский дворец.

– Мастер Гаэтан создал интерьер этого дома, – заметила я. – Лично выбирал настенные ткани ручной работы.

– Гостевые спальни выглядят очень мило, пусть и несколько старомодно, – немедленно попыталась она сгладить неловкость, но сделала только хуже: ранимый мастер не просто обиделся, а смертельно оскорбился. Надеюсь, что матушка почувствовала себя хотя бы виноватой, по непроницаемому лицу все равно не разберешь.

Некоторое время в столовой царило молчание. Гаэтан гневно сопел над завтраком, Доар прихлебывал тэй, а я наслаждалась тишиной, разбавленной лишь бряцаньем столовых приборов по фарфору.

– На следующей седмице у риата Гери день рождения, – подкладывая в тарелку мамы кусочки печеных овощей, вдруг сказал Эрл и громко сглотнул, когда оказался на пересечении трех ненавидящих взглядов. – Принесу, пожалуй, яблочного джема…

Сделав черное дело, он сбежал из столовой.

– У вас день рождения? – с подозрительной заинтересованностью попыталась прояснить мама.

– Да, но в Риоре принято отмечать только круглые даты, – не задумываясь, соврал Доар.

– Какие дикие нравы, – проворчала себе под нос она, с недовольным видом намазывая маслице на подсушенный кусочек хлеба (не деликатес, конечно, но для замшелой провинции сойдет).

Вдруг Доар одарил тещу задумчивым взглядом и медленно, словно сомневаясь, произнес роковые слова:

– А знаете, эсса Хилберт, возможно, устроить небольшой праздник действительно неплохая идея.

Матушка только собралась укусить хлебушек, почти вонзила зубы, но немедленно вытащила сандвич изо рта. Синие, как чистое летнее небо, глаза ее вспыхнули оживлением:

– Предлагаете организовать праздник, риат Гери?

– Небольшой, – тут же оговорился он.

– Крошечный, – кивнула она. – Человек на сто. Дом огромный, поместит всех гостей.

– На двадцать, – мягко осадил ее Доар.

– Хотя бы на пятьдесят.

– Двадцать пять и ни персоной больше.

– О чем мы спорим? – отозвалась матушка. – Вы хозяин. Хотите, чтобы над праздником потешались соседи? Вам решать.

– К слову, соседей приглашать не стоит. Мы не общаемся.

Я вертела головой от мамы к Доару. С первой все ясно, она вечно ведет себя как властительница, снизошедшая с благодатью к простым смертным, и искренне возмущается, когда окружающие начинают шарахаться от причиненной ею благодати. Но что случилось с Доаром? Какая ядовитая муха его цапнула, пока мы ели тосты с маслом, если он начал потакать теще? Очевидно же, что она просто пытается найти предлог, чтобы пустить корни в особняке, потом перевезти сюда Руфь с идэйским фарфором, который можно колотить, и собирается со вкусом портить нам с Доаром жизнь, раз по известным причинам не получается развести. Не понимаю, это только мне очевидно?

– Мастер Гаэтан, как думаете, мы успеем с холлом до следующей седмицы? – не выказывая никого беспокойства тем, что впустил в свою жизнь хитрую горгулью в обличье тещи, спросил Доар.

– Всенепременно, – буркнул разобиженный скульптор и одарил эссу, в его глазах растерявшую добрую долю очарования, многозначительным взором: – Если, конечно, в мою работу не будут вмешиваться.

Я тяжело вздохнула. Что ж, это будут очень, очень длинные дни…

Когда мы закончили завтрак и спрятались в кабинете, то я накинулась на Доара:

– Какой, к хвостатым демонам, праздник? Мы ее теперь из дома не выкурим!

– Я убил двух зайцев одним арбалетным болтом, – с мягкой улыбкой объявил он и уселся за письменный стол. – Сделал теще приятно, а заодно перенаправил ее энергию в мирное русло.

– Она же как горгулья! – охнула я. – Если не портит жизнь тебе, значит, портит ее кому-то другому! Я с ней двадцать три года прожила и знаю как облупленную. Она очень быстро находит жертву.

– Зато я прожил с ней меньше суток, но уже догадываюсь, что она будет делать дальше.

– Кроме того, что вынудит нас баррикадироваться на ночь шкафом?

– В дом ворвалась, – принялся загибать пальцы Доар, – купель в моих покоях остудила, сейчас начнет швыряться деньгами. Вряд ли надумает вырезать ледяные статуи, но особняк точно попытается проморозить до фундамента. Я даже на последнее согласен, лишь бы не купила еще одного питомца.

– Забавно, спору нет, – проворчала я.

– Вы, эсхардские эссы, такие предсказуемые.

Вскоре абсолютно предсказуемо матушка ворвалась в кабинет. Пришествие ее совпало с жарким спором между Якобом и Доаром. Речь шла о растратах кузена Айдера. Насколько я сумела понять, он являлся владельцем одной трети нового трианового рудника. Скандалисты нешуточно раскочегарились, а я старалась притвориться продолжением стула. Вдруг кто-нибудь вздумает вспоминать мою эскападу по местным торговым лавкам?

– Риат Гери, у меня задание к вашему секретарю, – объявила мама.

Якоб мгновенно спал с лица и жалобно покосился на хозяина. Мол, не отдавайте на растерзание, я еще пригожусь.

– Вас некому сопроводить на торговую площадь? – предположил Доар.

– Мне нужен список гостей.

– Сейчас? – изогнул он брови.

– Время не терпит. Мы уже не успеем заказать достойные приглашения.

– Достойные приглашения – это важно, – не без иронии, выразительно проигнорированной деятельной тещей, вздохнул Доар, нетерпеливо побарабанил пальцами по столу и обратил взор на Якоба.

– У нас очень много работы… – дрогнувшим голосом в застывшей тишине напомнил помощник.

Но было ясно, что жертва выбрана и уже отдана на растерзание.

– И да, меня должен кто-нибудь сопроводить на торговую площадь. – Матушка бросила в мою сторону выразительно-неодобрительный взгляд, намекая, что приличная эсса никогда не позволила бы светлым богам связать себя магией с каким-нибудь мужиком.

– Риат Нобри вам поможет, – без мук совести сдал беднягу Доар.

За следующие несколько дней особняк действительно преобразился. Стены в холле обили в кратчайшее время, леса сняли, а на хрустальной люстре, пугающей проплешинами после нападения крылатой твари, поменяли содранные хрустальные подвески. Сначала отбыли идэйцы. Гаэтан не пожелал остаться на праздник, заявив, будто терпеть не может многолюдные сборища. Он уехал, клятвенно заверив, что непременно вернется по весне, чтобы превратить пристройку в полноценную мастерскую. Притом совершенно бесплатно. Подозреваю, что старый мастер хотел насолить «эсхардской ведьме», ненавидевшей мое увлечение ледяными статуэтками.

Гости охотно отвечали согласием на разосланные матушкой от имени семьи Гери приглашения. Думаю, что после срыва помолвки с дочерью аристократа и нашего с Доаром триумфального появления во властительском дворце Риор гудел от сплетен и желал знать правду. Ректор Альдон и вовсе написал, что планирует визит в Восточную долину и просит разрешения провести в нашем доме несколько дней.

Он появился к концу седмицы. В сумерках во двор вкатил экипаж с гербом Риорской академии на дверце. Мы спустились к фонтану, чтобы поприветствовать дорогого гостя. Худой высокий мужчина, согнувшись в три погибели и путаясь в длинном плаще, вылез из салона, а следом вытащил клетку… с маленькой горгульей.

– Светлых дней, молодые люди, – поздоровался ректор.

Следовало ответить взаимным пожеланием, но нас коллективно покинул дар речи. Мы смотрели на существо, в ответ злобно щурящее желтые глаза через прутья темницы.

– Аделис, это вам, – Альдон протянул мне клетку.

– Мне? – отмерла я и попыталась изобразить надлежащую радость: – Какой сюрприз! За что?

– Горгулья, которую вы подарили, милейшее созданье. Столько принесла радости в нашу академию! Такая баловница… Надеюсь, вы тоже обрадуетесь питомцу.

Проклятье! Уверена, что нам вернули ту самую, удачно сплавленную горгулью. Скорее всего, «милейшее созданье» сожрало пару любимых ректорских сапог, потом прошлось по шкафам преподавательского состава. Может быть, если сильно свезло, то сгрызла что-нибудь у Гидеона. Теперь подарок, натворив дел в академии, вернулся к хозяевам – этакий круговорот горгулий в Риоре. И ведь не откажешься!

– Не стоило утруждаться, ректор Альдон, – все-таки попыталась я избежать возвращения домашнего ужаса в особняк, где только-только закончился ремонт холла. Нам вполне хватало матушки. Если деятельную натуру удалось отвлечь праздником, то каким образом отвлечь от пакостей безмозглую горгулью? Снова опустошить сапожную лавку и кормить на убой башмаками? Глядишь, переест каблуков и впадет в вечный летаргический сон. Если проснется лет через сто, то с ней уже будут разбираться потомки рода Гери.

– Конечно, стоило, Аделис!

С вежливой улыбкой ректор ловко сунул клетку мне в руки.

– Спасибо за… неожиданный подарок. Думаю, мы с ней подружимся. – Я подняла темницу горгульи и посмотрела на злобное существо за прутьями. Оно яростно зашипело, продемонстрировав мелкие острые клыки. Очаровательное созданье.

– А как я был счастлив, когда вы привезли такую же радость в академию, – покачал головой Альдон. – До сих пор не могу подобрать слова благодарности. К слову, клетка из триана. Его эта тварюш… ваша девочка не грызет.

– Не может? – рассеянно уточнила я.

– Не понравился.

– Холодно. Пойдемте скорее в дом. – Доар демонстративно потер покрасневшие руки. Я стояла в шали, накинутой на плечи, и практически не ощущала холода.

– Самцы горгулий обычно плохо приживаются в семьях, – заметил Альдон, когда мы поднимались по мраморной лестнице к парадным дверям.

Как показала практика, с самкой плохо приживались мы, но комментарий из чувства такта я проглотила. Не спросишь же напрямую, а не та ли самая «девочка», которая испортила нам люстру, вернулась в дом.

– Вы должны дать ей имя, – посоветовал ректор.

– Непременно, – натянуто улыбнулась я.

Матушка встречала нас в холле. Едва взгляд эссы остановился на госте, как она расправила плечи, хотя казалось, что прямее спину держать попросту невозможно. С величественным видом, точно не касаясь туфлями мраморного пола, матушка приблизилась и протянула руку:

– Эсса Хилберт, мать Аделис.

– Ректор Альдон, – представился мужчина, неожиданно ответив не рукопожатием, а галантным поцелуем, коснувшись губами тонких пальцев эссы. – Вернее, просто Тарим.

– Эстер, – неожиданно согласилась матушка на возмутительное панибратство, какого не позволяла мужчинам со времен замужества.

Светлые боги, по имени ее только папа называл, да и то с опаской!

– Знаете, Тарим, в Эсхарде принято гостей с дороги приглашать к столу. Вы ведь устали после тяжелого пути и хотите подкрепиться? – следя за тем, как гость снимает плащ, с нажимом спросила матушка.

– Признаться, путь был не слишком тяжел, – пробормотал ректор.

– Не спорьте, мы все знаем, что дороги в Риоре хуже стиральной доски. Пойдемте, я как раз научила повара готовить достойный суп. – Она бросила на нас выразительный взгляд: – Присоединяйтесь.

– Уже идем, – улыбнулся Доар. В разговоре с тещей он вообще взял в привычку мило улыбаться. Всегда, при любом вопросе или споре. В общем, как сумасшедшей, временное буйство которой нужно просто стоически пережить.

Эрл припустил за эссой, чтобы услужливо открыть дверь столовой. С первого дня лакей принял матушку как сильнейшего хищника и теперь всячески старался угодить. Подозреваю, что в конечном итоге он последует за ней в Эсхард и ради спального места в маленьком особнячке даже попытается жениться на Руфи. Надеюсь, в этом случае домоправительница не отходит женишка скалкой. После трех неудачных браков она стала убежденной мужененавистницей.

Мы с Доаром в растерянности смотрели на клетку.

– Зато она карликовая, – вздохнула я.

– Она не карликовая, а новорожденная.

– Если вырастет большой, отправим жить на улицу. Будет спать под крышей. Ненужных гостей разгонять…

– И сгрызет перекрытия, – хмуро предрек Доар.

– Светлые боги, почему ты такой сердитый?

– Может, потому, что в наш дом вернулась горгулья?

– Будем учить ее хорошим манерам.

– И запирать на ключ шкафы, – проворчал он. – Когда Альдон уедет, попрошу Якоба отправить ее в питомник к грифонам.

Но горгулья, карликовая, новорожденная или просто одичавшая на риорских ветрах, всегда оставалась обычной горгульей – нахальным созданием, портящим жизнь домочадцам. В общем, они с мамой были похожи почти во всем, кроме прожорливости. И более того, в середине ночи «кармические сестры» умудрились познакомиться!

Я проснулась оттого, что в комнате горел ночник. И за окном снова шел снег. Ручку на двери в спальню подпирал стул. Доар дремал, подложив под спину подушки. Вокруг были рассыпаны документы, и даже во сне он по-прежнему держал в руках какие-то письма. Я боялась шелохнуться. С нахлынувшей нежностью всматривалась в четкий профиль, очерченный золотой каемкой от задорно блиставшего в лампе живого огонька. На щеки мужчины падала тень от ресниц, и как-то отчетливо стали заметны усталые тени под глазами…

И тут идиллии пришел конец! В смежных покоях завопила страшным голосом женщина, а следом зазвенело разбитое стекло. Доар мгновенно проснулся. Мы переглянулись и, не произнося ни слова, скатились с кровати. Казалось, что в соседней комнате кого-то убивали, а заодно крушили мебель. Возле баррикады из стула пришлось помедлить, спинка застряла, и выйти не получалось.

– Быстрей же ты! – подогнала я Доара.

– Я стараюсь, – процедил он.

– Плохо стараешься! Сейчас как найдем труп на ковре!

В разгромленной гостиной мы нашли вовсе не труп. По комнате, размахивая руками и танцуя совершенно невообразимые па, кружилась благороднейшая из эсс… с горгульей, вцепившейся в ее белые волосы. В воздухе стоял резкий запах соврена, на паркете валялись осколки перебитых графинов и блестела лужа разлитого алкоголя. На стене тоже имелся заметный подтек. Подозреваю, от разбитого стакана, который Доар оставил на столике для тэя.

Я настолько изумилась, что на секунду вросла в пол и метнула быстрый взгляд в сторону оставленной на подоконнике клетки. Дверца была открыта. Видимо, горгулья научилась справляться с защелкой.

– Отдерите этого демона, пока он не снял с меня скальп! – завидев спасителей в нашем лице, выкрикнула благородная эсса. Не медля ни секунды, я бросилась на помощь родительнице, но в середине комнаты дернулась, достигнув конца магического поводка. Я резко оглянулась через плечо, пронзая дражайшего друга яростным взглядом. Паршивец не шевелился и со странным выражением на лице следил за беснующейся тещей с демоненком в шевелюре.

– Светлые боги, да что вы застыли-то? – воскликнула матушка. – Она сейчас меня лысой оставит!

В подтверждение матушкиных жалоб в воздухе действительно закружилась выдранная прядь.

– Доар! – рявкнула я.

– Заморозь паршивку, – с почти неприличным спокойствием приказал он.

– Ты о маме?! – возмущенно охнула я.

– О горгулье. – Если бы он являлся девицей, то точно манерно закатил бы глаза.

– Не на-адо! – оперным голосом пропела матушка.

Но было ясно, что горгулья напугана и не собирается отпускать жертву, пока у той на голове осталось хотя бы три волосинки, за которые можно цепляться.

– Мама, просто замри на секунду! – приказала я. Неожиданно та действительно встала посреди спальни и расставила руки. Секундой позже в горгулью полетел магический светляк, блеснувший в воздухе голубоватой вспышкой. Я упоминала, что с меткостью у меня иногда случались осечки? Особенно если разбудить среди ночи. Каминная полка с карточками в рамках покрылась льдистой корочкой. С края вытянулись длинные тонкие сосульки, но тут же начали таять от тепла, исходившегося от мирно тлеющих углей.

– Браво, Аделис. Глаз – алмаз, – прокомментировал Доар.

Но мама справилась сама. Новая вспышка рассекла воздух, и горгулья окаменела… по-прежнему цепляясь за волосы. От собственного магического удара благородную эссу припорошило, и она потеряла равновесие. Ухнула вниз и диковато хлопнула глазами.

– Убилась, – пробормотала она.

– Зачем же так резко-то себя… да магией по голове? – Доар с фальшивым сочувствием поцокал языком.

Я бросилась к родительнице.

– Обопрись на меня.

Добротой она не преминула воспользоваться и налегла всем телом. Выпрямиться оказалось сложно. Коленки дрожали от тяжести.

– Помочь не хочешь? – рявкнула я в сторону мужчины.

Скрестив руки на груди, он с живейшим интересом следил за нашими пьяными качаниями, а потом нахально заявил:

– Я вам помогаю.

– Чем же? – проскрипела я.

– Не мешаю и сочувствую.

– Можешь посочувствовать, участвуя физически? – процедила я.

Нехотя Доар все-таки сдвинулся с места. Мы усадили родительницу на диван. Выглядела она чудовищно. Особенно учитывая, что к взлохмаченной, торчащей в разные стороны шевелюре диковинной шляпкой прицепилась окаменелая горгулья.

– Светлые боги, – трагично прошептала мама, ощупывая тварюшку нервными пальцами, – за что вы так со мной? Я же просто хотела пожелать вам теплых снов.

– В середине ночи? – любезно уточнил Доар. – Поверьте, даже без пожеланий сны у нас были теплейшие.

– Вы хам, молодой человек! – театрально всхлипнула она, хотя в жизни своей не проронила ни одной слезы и искренне считала, что высокородным эссам плакать неприлично. – Были хамом в двадцать лет и в тридцать хамом остались! Почему, Аделис, ты не смогла связаться магическим поводком с кем-нибудь поприличнее?

– Не свезло, – не удержался Доар от ироничного замечания, и я на него шикнула. Мол, зачем травишь испуганную несчастную женщину.

Отодрать горгулью от маминых волос без жестокости не удавалось – пришлось бы выстричь пряди, ведь белые ухоженные локоны вросли в окаменелые когтистые лапки тварюшки.

– Как же я теперь? – испуганная мама, естественно, отказавшись подстригаться под тифозную больную, смотрелась в ручное зеркальце. – Когда это дьявольское существо очухается?

– В последний раз она проспала часов девять, – задумчиво припомнила я, сколько времени мы добирались до академии.

– Хочешь сказать, что я не смогу выйти из ваших покоев до позднего утра? – воскликнула матушка.

– Ну почему же? – немедленно встрял в разговор Доар. – Сейчас все спят, никто не заметит, если вы тихонечко нас покинете… Я имею в виду, вернетесь в спальню. Главное, слугам завтра не открывайте.

– Еду вы мне принесете? – в голосе мамы мелькнуло плохо сдержанное возмущение.

– Мы с раннего утра уезжаем в город по делам, – для чего-то соврал Доар, – так что, эсса Хилберт, придется чуточку поголодать.

– Мама, он просто шутит, – стрельнула я в благоверного многозначительным взглядом. – Я обязательно занесу тебе завтрак.

– Но если это отвратительное созданье проснется, когда я буду одна, и снова нападет? – патетично воскликнула матушка, видимо, подозревая, что несчастная горгулья – не испуганный детеныш, а серийный убийца, задавшийся целью порешить благородную эссу.

– Будем честны, эсса Хилберт, просто не стоит вламываться в чужие комнаты! – выказывая некоторое раздражение, заметил Доар.

Матушка проигнорировала его, продолжая причитать:

– Светлые боги, а если она мне что-нибудь откусит? Палец или… или вообще нос?! Как я могу остаться одна в такое страшное время…

– Стоп-стоп-стоп, – категорично прервал поток жалоб Доар, – вы же не намекаете, что собираетесь спать в наших покоях?

Мы с родительницей одарили его умоляющими взглядами.

– Нет! Не обсуждается! – не терпящим возражений тоном отказал он страдающей теще в ночном приюте.

Маме постелили на диване перед камином. Она пыталась принять трагический вид умирающей властительницы, но статуя на голове портила впечатление. Я пробовала найти в душе сочувствие, но каждый раз, когда взгляд падал на фигурку, опутанную белыми волосами, хотелось издевательски расхохотаться в голос. Клянусь, я чувствовала себя отмщенной за все неприятные эпитеты, выслушанные в течение жизни, и даже немножко за историю пятилетней давности.

– Теплых снов, – пожелала я, аккуратно накрывая родительницу тонким одеялом.

– Дверь не закрывайте, – простонала она. – Не хочу оставаться одна в темноте с этим существом возле лица.

– Не гасите огней! – отрезал Доар, с особым смаком закрыл дверь между смежными комнатами и высказался в сердцах: – Клянусь, Аделис Хилберт, эта ночевка тебе обойдется очень-очень дорого! Придется сильно постараться! Постараться так, чтобы особняк занесло снегом до крыши. Три… нет, пять раз! Ясно?

– Да, – кивнула я, стараясь сдержать улыбку.

– Светлые боги, не могу поверить, что теща спит на моем диване, – продолжал ворчать он, укладываясь в кровать. – Сумасшедший дом, честное слово! Она скоро просто переедет к нам в покои и будет блюсти наши – проклятье! – честь и гордость. Упраздни свою мать!

– Как? Я говорила, что зря ты согласился на праздник, – тихо протараторила я, но тут же прикусила язык, наткнувшись на недовольный взгляд благоверного.

Только мы легли и потушили свет, как из гостиной донеслось:

– Принесите мне еще одну подушку.

– Лежи! – рявкнул Доар.

– У нее утром будет болеть шея, – промямлила я, чувствуя себя со всех сторон страшно виноватой.

– Заслужила!

– Вы меня не слышите? – крикнула мама.

– Я убью эту женщину! У тебя точно нет снотворных капель? – проскрипел Доар.

– Для тебя? – проблеяла я.

– Для тещи!

– Только успокоительные.

– Успокоительные капли уже не помешают мне, – буркнул он.

Мы дружно встали. Матушка потребовала, чтобы подушку подоткнули ей под спину, как будто наличие окаменелой горгульи в волосах обездвиживало руки. Снова улеглись. Едва закрыли глаза, как тихо скрипнула открывшаяся дверь.

– Аделис-с-с, – заунывным голосом прошептала мама.

– Что, мама?

– От дивана у меня болит спина.

– Почему бы тебе не лечь в кровать? – тихо спросила я.

– Серьезно? Подвинетесь? – необычайно оживилась она.

– В своей спальне! – отрезала я. – Теплых снов!

– Неблагодарное дитя, – буркнула она и действительно удалилась, гордо подняв голову… с горгульей окаменелостью. Я полагала, что теперь родительница вспомнит о правилах приличия, которые с детства сама в меня вбивала, но жестоко ошиблась. Она снова устроилась на диване, где без зазрения совести и проспала до самого утра.

Когда я проснулась, то обнаружила, что ожившая за ночь горгулья распласталась у меня на груди и сладко посапывает влажным носом. Она была практически невесомая, а потому не потревожила. Но стоило пошевелиться, как мелкая поганка приоткрыла один желтый глаз, нехорошо глянула и очень выразительно вонзила когти в одеяло, словно намекая, что не слезет с меня ни за какие коврижки. Разве что за новые туфли.

– Брысь! – попыталась я смахнуть паршивку, но та обхватила лапами мою руку. Какое счастье, что на голову не залезла.

– А я говорил, что этот питомец целиком и полностью принадлежит тебе, – промычал Доар в подушку. – Если она начнет грызть мою обувь…

– Знаю, знаю, – вздохнула я. – Мне это будет стоить очень-очень дорого.

Похоже, мелочь выбрала любимую хозяйку. Как бы еще в ответ воспылать к ней нежными чувствами.

– Аделис, дочь моя! – громыхнул истеричный мамин вопль. Я вообще не подозревала, что она умела повышать голос. Бить тарелки – запросто, но опускаться до рыночного крика не позволяла гордость чистокровной эссы.

Горгулья страшно испугалась орущей дамочки, едва ли не с ноги открывшей дверь. Юркая зверюшка принялась тыкаться в мою подмышку, пытаясь спрятаться, как в домике. Когда утаиться не получилось, она просто забралась под одеяло, где отчаянно затряслась.

Матушка была заспаная, помятая и растрепанная. Волосы торчали перепутанным колтуном. Учитывая, что даже перед семьей она всегда появлялась при полном параде и обязательно с подкрашенными губами, я была шокирована. Доар, впрочем, тоже. Ни капли не стесняясь растрепанного вида, мама всплеснула руками:

– Я ее нащупала!

– Что? – мне было страшно предположить.

– Проплешину! Исчадие демонического чертога оставило меня почти лысой!

– Светлые боги, благословите нашего питомца, – на выдохе едва слышно пробормотал Доар.

Подозреваю, что теперь он лично начнет покупать башмаки из нежнейшей кожи и в благодарность скармливать горгулье на завтрак.

* * *

Откровенно говоря, приезд ректора Альдона в особняк ничем иным, кроме как чудом, я назвать не могла. Горгулья отвадила маму от наших покоев, а гость полностью завладел вниманием. Конечно, между приготовлениями к празднику. В начале седмицы ранним утром, когда за окном едва-едва начало рассветать, мы отправились в Северную долину к кузену Айдеру. Дорога заняла без малого полчаса. За время пути Доар не произнес ни слова, только хмуро смотрел на проплывающие мимо окрестности с аккуратными каменными домами и обнаженными садами. Судя по всему, разговор обещал быть напряженным.

Айдер Эббот жил в апартаментах с отдельным входом. Когда мы вышли из экипажа, дворник, сметавший с мостовой снег, перемешанный с пылью, пропустил нас к высокому крыльцу. Пришлось несколько раз постучать медным молоточком. Сначала шелохнулась занавеска на окне, а после камердинер открыл дверь.

– Светлых дней, риат Гери, – пропуская нас, поздоровался он.

В темном узком холле пахло застарелым табачным дымом. Отсюда на второй этаж вела деревянная лестница, как-то по-особенному хмуро жавшаяся к затянутой синей тканью стене.

– Где Айдер? – отрывисто спросил Доар, снимая кожаные перчатки.

– Еще спит. – Слуга все время таращился на меня, словно опасался, что эсхардская эсса одним движением руки заморозит половину дома.

– Буди, – последовал приказ. – Мы будем ждать в гостиной.

Пожалуй, в столь тесных апартаментах, кардинально отличавшихся от особняка в Восточной долине и даже нашего уютного домика в Эсхарде, мы бы с Доаром чувствовали себя комфортно. Я присела на диван, а он, не натягивая магического поводка, отошел к окну с тяжелыми бордовыми занавесками. Мы дожидались хозяина дома в глубокой тишине. Наконец на лестнице раздались быстрые шаги, и в гостиной возник Айден в шелковом халате.

– Какие ранние гости! – фальшиво улыбнулся он, разведя руками.

– В другое время тебя невозможно застать дома, – сухо заметил Доар, пропустив приветствия.

– Зачем ты утруждался? Я уже получил приглашение на ужин, любезно благодарю. Не стоило приезжать лично. Или вы тут не за этим? – Он явно понимал причину визита, но продолжал ломать комедию.

– Ты не отвечаешь на письма. – Внешне Доар сохранял удивительное спокойствие.

– Светлых дней, эсса Хилберт, – с нахальным видом проигнорировал Эббот замечание брата. – Какой, право, приятный сюрприз. Не ожидал увидеть вас вместе. Слышал, вы развелись.

– Аделис, оставь нас на несколько минут, – тихо попросил Доар.

Мы двигались синхронно. Я поднялась с дивана, а он приблизился к дверному проему.

– Добрых дел, риат Эббот, – сдержанно попрощалась с хозяином дома.

– А как же тэй? – не слишком натурально всполошился Айдер. – Какие могут быть разговоры без чашки крепкого тэя? Надо сказать, что ночка у меня выдалась еще та…

Я вышла и плотно закрыла за собой дверь. Сбежала бы на улицу, но не позволила длина поводка, пришлось прислониться к стене, чтобы не стеснять Доара в движениях. И лишний раз не давать пронырливому кузену поводов задуматься, по какой причине мы ходим исключительно парой, как рыбки-неразлучники.

Они кричали. Толстые стены мешали понять смысл слов, можно было разобрать лишь злые и яростные интонации. Пару раз меня прилично дернуло и заставило вжаться в стену, потом снова отпускало. Наконец Доар вышел в холл и кивнул:

– Поехали, Аделис.

– Легкой дороги, эсса Хилберт! – прокричал из гостиной Айдер. – Обязательно ждите меня на праздник. Уверен, он окажется полон удивительных минут!

Мы вышли на каменное крыльцо. В Северной долине гулял холодный ветер, и после жарко натопленного помещения захотелось поежиться.

– Все в порядке? – осторожно спросила я.

На застывшем от ярости лице Доара ходили желваки.

– Не бери в голову, – отрывисто бросил он, очевидно, все еще кипя внутри.

Когда мы выезжали с центральной улицы, то совершенно неожиданно встали в затор и некоторое время ждали, когда кареты разъедутся. Неожиданно в окне я увидела маму! Одетая в светлое пальто, заметная и яркая, она выходила из грязной подворотни. В первый момент я даже глазам своим не поверила. Матушка всю жизнь утверждала, что благородная эсса обязана ходить исключительно по властительским площадям и широким проспектам, а тут выскочила из затрапезного проулка и даже воровато огляделась вокруг, не заметил ли кто.

– Там мама, – произнесла я.

– Теща в Северной долине? – словно вышел из транса Доар и выглянул в окошко.

Благородная эсса встала на краю пешеходной мостовой и вытянула руку, чтобы поймать наемный экипаж. Я тут же приоткрыла дверцу и крикнула:

– Сюда!

Матушка резко обернулась и с неизменно высокомерным выражением на лице направилась к нашей карете. Почему-то складывалось впечатление, что меньше всего она хотела забираться в салон, но, столкнувшись нос к носу, просто не нашла способа проигнорировать приглашение. Быстро уселась в экипаж и расправила юбки.

– Светлых дней. – Губы матушки тронула вежливая улыбка. – Аделис, воспитанной эссе не пристало орать, как будто ее режут.

– Знаю. Что ты делаешь в Северной долине? – прямо спросила я.

– Надо было кое-что раздобыть… – Она помолчала, словно раздумывая, и добавила: – Безусловно, для праздничного банкета.

– А почему не взяла кучера? – поинтересовалась я, чувствуя какой-то подвох.

– Доехала с риатом Альдоном, но обратно пришлось добираться своим ходом, – объяснила она и с презрением, маскирующим разочарование, добавила: – Я бы подождала на этом его научном собрании, но меня не пригласили. Полагаю, что мы еще слишком плохо знакомы, чтобы представлять меня друзьям.

Видимо, чтобы познакомиться получше, после ужина она предложила провести вечер за стаканчиком легкого ликария со вкусом черных ягод. Для сдержанной светской попойки в особняке не нашлось ничего, кроме крепкого соврена. Мама посчитала простой алкоголь недостойным вечеринки и срочно заказала легкое вино в местном винном погребке, а потом раздраженно отчитывала Эрла за то, что он посмел помыть пузатую бутылку, пыль на которой нарочно собиралась не один год.

– Но она же была грязная! – доносился из гостиной расстроенный голос лакея, пытавшегося защититься от нападок. – На нее паутина наросла!

– Честное слово, Эрл, даже дети знают, что вот эта самая паутина признак дороговизны! Да я за нее доплатила три золотых шейра!

– Эсса Хилберт, вас явно обманули, – промычал он. – Хотите, я лично спущусь в погреб, накручу на метелку нашей родненькой паутинки и заляпаю бутылку обратно?

– Светлые боги, не разрывайте мне сердце! Вы как будто в Риоре родились! – выдала мама ругательство, обычно страшно обижавшее эсхардцев с любой родословной.

– Эсса, но я действительно родился в Риоре, – заметил слуга.

– Вот именно! – с чувством воскликнула матушка.

Доар с Альдоном задержались возле картины с изображением мощного грифона, и я никак не могла войти в гостиную, чтобы остановить несправедливую атаку на Эрла. Когда мужчины наконец отошли от стены, мне удалось дотянуться до дверной ручки. Но расстроенный слуга уже вышел с низко опущенной головой.

Я успела перехватить дверь, надеясь с порога намекнуть матушке, что в нашем доме слуг «полировать» не следует, но поперхнулась словами. Мама украдкой подливала в стакан с совреном, какой обычно пил Доар, снадобье из маленького подозрительного флакона.

– Ты что делаешь? – спросила я, отказываясь верить в реальность происходящего.

Она вздрогнула и резко оглянулась. На секунду в ее моложавом лице проявилась паника. Длина поводка позволяла нырнуть в глубь комнаты, чем я не преминула воспользоваться. Тихо закрыла за собой дверь и прошептала:

– Мама, я не предполагала, что ты опустишься до такого!

– Аделис… – Она прикрыла глаза. – Совершенно точно ты не должна была этого увидеть.

– Ты ненавидишь Доара настолько, что решила его отравить?! – задыхаясь от злости, воскликнула я.

– Чего? – копируя манеру Руфи, вытаращилась мама. – За кого ты меня принимаешь? Ты права, я не в восторге от того, что происходит у вас с этим риорцем, но чтобы подливать ему яд? Кажется, мне следует оскорбиться.

– Кажется, тебе следует собрать вещи и немедленно покинуть Риор. И больше никогда – хорошо меня слышишь? – никогда здесь не появляться!

– Это не яд, а возбуждающие капли! – прижав флакон к декольте, выпалила мама.

– Да ты брешешь! – не нашла я других комментариев.

– Светлые боги, Аделис! У тебя лексикон, как у сапожника, – проворчала она без обычного нравоучительного тона.

Вдруг мужчины попытались войти в гостиную.

– Риаты, позвольте благородным эссам поговорить с глазу на глаз! – заявила я. – Полюбуйтесь пару минут картинами.

Доар открыл рот, чтобы высказать несогласие, но дверь перед его носом захлопнулась. Мы с матушкой снова остались наедине.

– Как же мне неловко, – пробормотала мама, присаживаясь на диван. – Но, дочь, ты взрослая женщина. Была замужем, успела развестись и даже спишь с бывшим мужем в одной кровати…

– Покороче, мама, – оборвала перечисление «подвигов».

– Понимаешь, ректор Альдон – мужчина видный, родовитый, и воспитание не хромает. Другими словами, как раз в моем вкусе. И мне пришла в голову мысль… А что я теряюсь? Подумаешь риорец, зато ректор большой академии, преподаватель, маг – в общем, исключительно достойный человек.

– Я что-то не улавливаю в твоих словах смысла, – доходило до меня туговато.

– Аделис, почему ты заставляешь произносить это вслух? – Она была в отчаянии. – Я собираюсь посетить его спальню сегодняшней ночью.

– Ты?!

– Почему в голосе женщины, сожительствующей с бывшим мужем, я слышу неодобрение? – с нажимом уточнила матушка.

– Тебе почудилось, – моргнула я. Она раздобыла возбуждающее средство для Альдона? Кто эта женщина, и в каком погребе она держит мою расчетливую, ледяную, как айсберг Белого моря, мать?!

– Тарим в почтенном возрасте, и я подумала… чтобы ночью избежать, так сказать, досадного конфуза, который заденет его мужскую гордость, стоит добавить ему капли для жизненной энергии.

– Я… не знаю, что сказать.

– Просто сделай вид, что этого разговора не было. – Она быстро спрятала флакон в карман платья и с улыбкой пригласила мужчин на пирушку.

Все еще ошарашенная заявлением благородной эссы, из кресла я следила, как она ненавязчиво и мастерски обхаживала ректора.

– Тарим, – назвала матушка его по имени и протянула хрустальный стакан с крепким напитком, – ваш соврен.

– Соврен у Доара отличный, но сегодня я, пожалуй, ограничусь ликарием, – заставив улыбку чистокровной эссы подувянуть, отказался он от угощения. – Ликарий из черной ягоды, налитый очаровательной эссой, просто божественен!

Фу! Как витиевато и безвкусно!

Матушка не спорила, потому что всю жизнь не переносила алкоголя. Для нее не имело никакой разницы – соврен, ликарий или вообще имбирный эль, любые напитки приводили к магическому срыву и обмораживанию собутыльников.

– Эсса Хилберт, не стесняйтесь предложить мне. – Доар бесцеремонно забрал стакан из рук ошарашенной тещи и немедленно сделал большой глоток.

Мы с матушкой натуральным образом остолбенели.

– Аделис, я помню твои правила. – Видимо, он решил, будто я волновалась из-за хмеля. – Всего один стакан.

«Но, проклятье, какой!»

– Крепись, дочь моя, – прошептала мама, проходя мимо, и ободряюще похлопала меня по плечу.

Поначалу все шло неплохо. Даже удачно. Но через полчаса Доар заерзал на диване, снял пиджак и ослабил узел галстука. Потом поднялся, некоторое время помаячил по гостиной, словно не находя себе места. Глаза его блестели, на скулах появились лихорадочные пятна, и по всему складывалось впечатление, что он захмелел с нескольких глотков крепкого алкоголя.

– Как вы себя чувствуете? – с непроницаемым видом спросила мама.

– Превосходно, эсса Хилберт, прекрасный вечер. Вам не кажется, что в комнате слишком натоплено? Может, окна откроем?

– Камин даже не зажжен, – сдержанно заметила я.

– И впрямь не горит, – растерянно потер затылок Доар. – Соврен возымел такой… неожиданный эффект.

По всей видимости, от забористых капель его страшно ломало. Он плюхнулся на диван и, резко закинув ногу на ногу, мыском туфли едва не сбил графин с низенького столика. Хрусталь истерично зазвенел. В комнате воцарилось удивленное молчание.

– Извините, – через долгую паузу в тишине произнес Доар.

Он больше не участвовал в общей беседе. Плавил меня призывным взглядом, прикусывал палец и в общем вел себя не то чтобы развязно, но в воздухе ощущалось странное напряжение. Через некоторое время стало очевидным, что Доару неможется. Старшие посчитали, что пирушку пора заканчивать, и тихонечко удалились. Я запретила себе думать, разойдутся они по спальням или продолжат вечер.

Не сводя с меня потемневших глаз, Доар поднялся с дивана, приблизился к моему креслу и оперся руками о подлокотники.

– Эсса Хилберт, – голос звучал хрипловато, – вы сегодня очаровательны. И это платье…

– Что ты хочешь? – задала я «наиумнейший» вопрос, хотя прекрасно знала, какое именно снадобье плескалось в стакане с совреном.

– Кое-что… – Он выпрямился, повел плечами… и вдруг помахал руками, как крыльями мельницы. – Мне очень хочется на пробежку.

– Чего?

– Знаешь, – он потоптался, изображая бег на месте, – энергия бурлит. На месте усидеть не выходит. Как ты смотришь на пробежку?

– Выпей успокоительных капель, – мрачно посоветовала я и поднялась с кресла, полностью озадаченная.

Я-то полагала, что Доара снедала похоть и даже внутренне подобралась, а он жаждал на ночь заняться утренней разминкой. Ни одной пошленькой мыслишки. Что за странное возбуждающее снадобье прикупила мама? Вернее, что именно оно возбуждало у мужчин? Инстинкт атлета? Даже не знаю, радоваться мне или огорчаться.

– Может, хоть по дому пройдемся? – предложил он.

– Спать! – приказала я.

Сумасшедший из Доара вышел послушный. Пока я величественно поднималась по лестнице на второй этаж, он бегал туда-сюда. На последней ступеньке вдруг споткнулся и едва не уткнулся носом в пол.

– Все хорошо! – объявил он, вскакивая на ноги.

– Вижу, – процедила я, поймав себя на мысли, что лучше бы это воплощение «жизненной мужской энергии» потеряло сознание. Честное слово, проще на закорках дотащить до кровати, чем терпеть задорные выкрутасы.

Едва мы вошли в спальню и хлопком в ладоши разбудили живые огни, горгулья, с аппетитом догрызавшая домашнюю туфлю Доара, застыла с куском задника в пасти. Скорее всего, понимала, что сейчас второй туфлей огребет по хвостатому заду.

– Назовем ее Моль! – ткнул благоверный пальцем в мелкую поганку, сидевшую в куче кожаных ошметков. – Иди сюда, Моль!

Она швырнула в обидчика огрызком и вспорхнула к потолку. Сделав над головой ловца стремительный круг, горгулья попыталась выйти в окно. Вмазалась в стекло, вызвав визгливую дрожь оконной рамы, и каменной фигуркой рухнула на паркет.

– Это не Моль, а Вжик! – немедленно объявил Доар. – Летает, жрет все, что в лапы попадется, и убивается о стекла. Муха, а не демон.

– И при чем здесь вжик? – рассердилась я, поднимая с пола несчастного окаменевшего детеныша.

– Так мухи делают: вжик-вжик. – Он помахал руками, изображая крылья.

– На пробежку! – категорично объявила я, осознавая, что второй половине нашего тандема действительно остро требуется свежий воздух. Вдруг в голове прояснится?

На улице подморозило. Стеклянные фонари с живыми огоньками были покрыты снежной пудрой. Я зябко куталась в пальто, а от теплого дыхания в воздух вырывался жиденький пар. Доар нарезал круги вокруг фонтана – ровно на такое расстояние хватало длины поводка. Сначала благоверный хотел бегать по расчищенным дорожкам сада, но я наотрез отказалась от ночной физкультуры. Наконец «атлет» выдохся: затормозил на обледенелой брусчатке, проехав пару шагов, и оперся ладонями о колени.

– Как? – сухо спросила я.

– Получше, – отозвался он, с трудом переводя заполошное дыхание.

Светлые боги, а если бы снадобье принял Альдон и пустился мелкой трусцой покорять местный сад? Да старик развалился бы по дороге!

– Теперь мы можем поспать? – взмолилась я.

Для сна специально выбрала ночную сорочку «мечта послушницы монастыря», привезенную мамой. Одеяние походило на плотный балахон в безвкусный цветочек. Целомудренная длина до пяток, застежка до подбородка – в общем, настоящая броня специально от мужика, накачанного матушкиными капельками.

Сквозь сон я чувствовала, как Доар ворочался с боку на боку, переворачивался со спины на живот, не находя удобной позы. В середине ночи меня разбудили исключительно странные звуки, тревожащие тишину спальни. Грешным делом решила, что горгулья ожила и взялась за вторую домашнюю туфлю, но ошиблась. Звуки издавал Доар, устроивший импровизированную разминку. Раздетый по пояс, он отжимался на кулаках. Вверх-вниз, вверх-вниз. На его плечах и спине напрягались мышцы. В неярком свете тускло мерцавшего живого огонька кожа блестела от пота.

– Не спится? – сочувственно уточнила я.

– Захотелось вдруг движения. – Он выпрямился и начал приседать, вытягивая руки перед собой, попрыгал на месте. – Вот думаю, может, еще на пробежку?

– Нет! Прими холодную ванну.

Доар остановился и упер руки в бока. Доказательство того, что ему действительно не помешает ледяное купание, категорично натягивало штаны. Мысленно я помянула матушку недобрым словом и отодрала себя от кровати. Спросонья охладила не только купель, но и заморозила мраморный бортик.

Отчаянно зевая, я следила за тем, как Доар ныряет в ледяную воду, словно в зимнюю прорубь. Три раза погрузившись с головой, он выскочил из купели и принялся растираться полотенцем.

– Завтра же прикажу убрать из дома весь соврен, – пробурчал он себе под нос.

Заснул бедняга только под утро, а я поклялась унести тайну о возбуждающих каплях с собой в могилу. Если Доар когда-нибудь узнает, что мучился из-за тещи, то заставит нас обеих отжиматься, принимать ледяную ванну, а потом бегать вокруг особняка, пока мы не упадем замертво под каменным грифоном или не утопимся в пруду. А если матери в это время не окажется в Риоре, то отдуваться придется мне одной. Нет уж, пусть лучше никогда не узнает!

* * *

Письмо из дворца принесли утром в день рождения Доара, когда мы ждали толпу любопытствующей публики. Послание было неофициальным, но не менее ошеломительным.

Мы спрятались в пристройке от деятельной матушки, гонявшей по особняку абсолютно всех, в том числе попавшего под раздачу Альдона. Я тихонечко вырезала изо льда горгулью и попутно отбивалась от Вжика, пытавшегося откусить прозрачному двойнику лапу.

Некоторое время Доар хмуро изучал письмо, а потом зачитал вслух.

Властитель больше не рассматривает его как кандидата на должность эсхардского посла и отдает предпочтение отцу Сианы Улрич, бывшей невесты Доара. После сорванной помолвки высокородный риат высказал желание послужить Риору не только на словах, но и на деле. В общем, мелочно решил напакостить несостоявшемуся зятю.

С непроницаемым видом Доар аккуратно сложил послание и выбросил в мусорную корзину.

– Лисса, почему ты смотришь на меня так, будто кто-то умер? – усмехнулся он.

– Каков теперь наш план? Вернемся в Эсхард? Чистокровной эссе не откажут в желании посетить дворец…

– Я вижу твои эмоции, – вдруг перебил Доар. – Ты расстроилась.

– Прости?

– Ледяная эсса, твоя маска растаяла, – мягко улыбнулся он, откинувшись в кресле.

– И часто ты следишь за моим лицом? – почему-то спросила я.

– Теперь – постоянно. Знаешь, раньше я не осознавал, сколько в тебе разных чувств.

– Ты мне просто заговариваешь зубы, Доар Гери!

– Верно. Впервые в этот день рядом со мной есть кто-то, кроме Якоба. Не порть удовольствие, мне хочется думать о приятных вещах.

Но когда с приходом темноты в особняке собралась толпа незнакомого народа, думать о хорошем не получалось. Складывалось впечатление, будто мы самые последние в Риоре узнали неприятную новость. Между поздравлениями, перемыванием косточек эсхардским эссам и ехидными комментариями к их дорогим нарядам публика с блаженным удовольствием обсуждала, как лихо подпортили имениннику планы. Правда, матушка не давала риорцам спуску – ходила под руку с Альдоном и с высокомерным видом отвешивала такие комплименты местным сплетникам, после которых было впору сбежать со званого ужина и порыдать в карете.

Мы с Доаром, как и положено хозяевам праздника, встречали гостей в холле. В очередной раз Эрл, принаряженный матушкой в праздничный камзол, открыл входную дверь, и в дом вошли Айдер с Веронией в ярко-алом платье.

– Светлые боги, у этой женщины совсем нет гордости? – сделала я вид, будто разговариваю сама с собой. – Что мне сделать, чтобы она боялась войти в наш дом? Заморозить? Холл жалко, только отремонтировали.

– Я ее не приглашал, – немедленно открестился Доар от любых притязаний в сторону бывшей любовницы.

– Надеюсь, – сухо прокомментировала я, следя за тем, как парочка приближалась к нам с самым нахальным видом. – Может, натравить на них горгулью? Как думаешь? С мамой сработало.

Вжика, как и следовало ответственной хозяйке, я закрыла в клетке, а саму компактную темницу спрятала в пустую гардеробную. На полку поставила пару старых разношенных башмаков. Если поганка освободится, то сразу отвлечется на вкусняшку и не попытается пробиться к гостям, блиставшим драгоценностями, как наряженные к смене годов праздничные деревья.

Доар еще предложил подпереть дверь гардеробной тумбой, чтобы наверняка. Честное слово, из-за его дурацких комментариев я в напряжении ждала, когда Вжик хищной мухой вылетит из камина и попытается снять с кого-нибудь скальп. Почему-то мысленно я делала ставку на седовласую риату с золотой тиарой в волосах. Ну, или на маму. Она тоже украсила поредевшую шевелюру триановым ободочком. Простенько, но как дорого!

– С днем рождения, братец! – Айдер похлопал кузена по плечу, а потом обратился ко мне: – Эсса Хилберт, вы знакомы с Веронией?

– Приходилось встречаться, – едва заметно улыбнулась я. – И почему-то все время в нашем доме.

Рыжая проигнорировала ехидный комментарий. Блестящий взгляд был направлен на Доара.

– Поздравляю, милый, – со сладкой улыбкой на карминных губах протянула она пальчики для приветственного поцелуя.

– Благодарю, риата. – Доар бесцеремонно перевернул тонкую руку бывшей любовницы и крепко пожал. – Приятного вечера.

Поверьте, я лично следила за тем, чтобы ее вечер был исключительно неприятным, ведь все напитки в руках нахалки, даже вода в стакане, смерзались в лед. Хоть облизывай! Она уже приуныла, а мы еще даже не добрались до банкета.

Через некоторое время всех собрали в гостиной, и Доар вышел с приветственной речью. Он говорил спокойным, глубоким голосом, благодарил за поздравления, отпускал шутки, а потом вдруг произнес:

– Пользуясь удобным случаем, уважаемые риаты, позвольте рассказать замечательную новость. – Он протянул мне руку. – Аделис, подойди, пожалуйста…

Я вложила пальцы в его теплую ладонь, развернулась к зрителям и теперь прекрасно видела зияющий пустотой дверной проем.

– Я сделал предложение эссе Хилберт, и, к счастью, она его приняла.

Народ восторженно зашушукался. Кто-то даже умудрился приложить к глазам платочек, вытирая несуществующие растроганные слезы. И только мама неодобрительно хмурила брови, потому как искренне верила, что для помолвки необходимо организовывать отдельный праздник.

В этот момент всеобщего умиления в гостиной появился Айдер, следом за ним вошел Гидеон собственной персоной. Не представляю, как надо заблудиться в Риоре, чтобы вдруг возникнуть в нашем доме! Чистокровный эсс впился ледяным взглядом не в меня и не в оцепеневшую матушку. Он смотрел исключительно на Доара. Не разрывая с противником зрительного контакта и не изменяя мягкому тону, мой благоверный объявил:

– Вскоре мы с Аделис произнесем брачные клятвы и будем счастливы видеть всех на венчальной церемонии. Приятного вечера.

В памяти всплыл другой званый ужин, когда Айдер не позволил охране выставить взашей нагрянувшую «эсхардскую женушку» кузена и привел в эту самую гостиную ровно в тот момент, когда Доар пытался объявить о помолвке с высокородной риоркой.

Пока мы принимали поздравления, к Гидеону подошла мама. Она со светской улыбкой говорила с моим бывшим женихом как со старым другом, хотя в Эсхарде даже во время подготовки к свадьбе они вряд ли обменялись хотя бы десятком слов. Я отвлеклась, а когда снова оглянулась, мама была на месте, мило беседовала с Альдоном, но Гидеон исчез.

– Нам надо поговорить, – сквозь зубы произнес Доар кузену, едва мы смогли прорваться к интригану сквозь кордон гостей.

Я была вынуждена трусить следом за взбешенным женихом. В дверях меня перехватила мама и быстро шепнула:

– Я прямо сказала эссу Анкелю, что ему здесь не место. Он понял и удалился.

– Спасибо, – проблеяла я, ощущая приближение катастрофы.

– Почему твоя невеста идет за нами следом? – ухмыльнулся Айдер, когда мы выбрались в коридор. Из-за его странных манер всегда казалось, будто находился мужчина немного под хмельком. – Эсса Хилберт, понравился ли вам сюрприз? Я подумал, что мы же родственники, почему бы не пригласить дорогих гостей?

– Ты в секунде от того, чтобы превратиться в сугроб, дорогой родственник, – предупредила я.

Мы миновали кабинет.

– Братец, разве ты не хотел со мной поговорить? – Айдер все еще пытался иронизировать, но было заметно, что сильно нервничал.

– Не в моем доме, – тихо, но с угрозой произнес Доар.

Втроем мы вошли в холл. В центре просторного помещения рассматривал люстру Гидеон. За его локоть цеплялась Верония и что-то тихонечко чирикала, словно музейная служащая, рассказывающая об экспозиции. Только находились мы вовсе не в галерее, да и дамочка являлась бывшей любовницей Доара, вызывавшей во мне желание натравить на нее горгулью.

Впрочем, если судить по внешности последней пассии моего бывшего жениха, он тяготел к рыженьким. Девица была в его вкусе. Если подумать, у них даже имелось кое-что общее: Гидеон дарил украшения и забирал обратно, а Верония уходила с высоко поднятой головой и немедленно возвращалась.

– Гери, пожалуй, самое хорошее, что у тебя есть, – это люстра, – вдруг громко произнес мой бывший жених.

От ярости мои глаза застила пелена. Я плохо понимала, как оказалась рядом с ним, не осознавала, что воздух в холле сгустился, похолодел, а по мраморному полу потекли снежные щупальца.

– Ты здесь не к месту!

– Ты снова портишь интерьер, снежная эсса, – ответил он с ледяной интонацией, а потом поднял взгляд на Доара, стоявшего за моей спиной: – Я хотел перекинуться парой очень важных слов, но не ожидал, что застану помолвку. Ты все еще хочешь стать послом? Спрашиваю, как доверенное лицо властителя Эсхарда. У вас в Риоре все просто: сегодня один, завтра другой. Одно слово, и ты получишь должность, но с условием… женись на приличной риорке, а то у твоей эссы слишком подмоченная репутация. Таких в эсхардский дворец не впускают.

– Смотрел я на тебя и пытался припомнить, что же забыл. И все-таки вспомнил, – спокойным, заставлявшим цепенеть голосом ответил Доар, тихонечко отодвигая меня в сторону. – Очень хотелось сломать тебе нос.

Драка вспыхнула, как яростный огонь в стоге сухого сена. Верония завизжала, а кулак Доара врезался в челюсть Гидеона. Видимо, он все-таки целился в нос, но эсс оказался слишком высок. Несколько хаотичных ударов, и Анкель сорвался: по холлу прокатилась магическая волна. Воздух содрогнулся, загустел, замерз.

Я действовала машинально, как любой маг, бравший уроки боевых заклятий. Удар, не достигнув Доара, отлетел к многострадальной люстре. Хрустальные подвески и даже потолок в мгновение ока покрылись снежной коркой. Половина живых огней потухла, другие едва-едва теплились. Холл погрузился в неприятный полумрак.

Гидеон стер с разбитой губы кровь. Доар, зашипев от боли, прикоснулся пальцами к кровоподтеку на скуле. В тяжелой, звенящей тишине испуганно шептались гости, привлеченные скандалом. Могу поспорить, что о нашем празднике теперь будут вспоминать лет пять кряду. Местные сплетники начнут передавать историю из уст в уста, пока она не обрастет придуманными подробностями и не превратится в полную ахинею.

Мама изо всех сил пыталась исправить ситуацию: немедленно пригласила публику в столовую, где давно накрыли стол. Как ни странно, некоторые действительно заторопились туда. Зрелище они получили и теперь были не против еды. Люди в холле пришли в движение.

– Прошу, уважаемые риаты, – высоким голосом повторяла матушка.

Неожиданно пространство заполнилось тонким перезвоном. Я подняла голову. Люстра, висевшая как раз надо мной, тоненько дрожала, осыпая меня облаком снежинок… И хрустальная каскадная махина сорвалась с крюка. Падение было стремительным, а я оцепенела – не от страха, от изумления. Разве что сумела вжать голову в плечи.

Мгновение – и меня подомнет под горой стеклянного крошева! Но падение остановилось. Люстра зависла в воздухе, не достигнув моей макушки на жалкую ширину ладони. Я сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло, испуганно огляделась.

В десяти шагах – ведь дальше он просто не мог отойти – застыл Доар с вытянутой рукой. На раскрытой ладони пузырями, словно от ожога, бугрилась кожа. Лицо его побагровело от напряжения, на виске набухла вена. Он держал хрустального монстра магией, сумел призвать воздушную стихию!

Я плохо помнила, как выскочила из ловушки и бросилась к спасителю. Доар уронил руку, отпуская стихию, и за моей спиной с оглушительным грохотом рухнула на мраморный пол люстра.

– Все хорошо, – пробормотал он, прижав меня к груди, и потерял сознание. Мы грохнулись на пол вместе. До темноты в глазах я ударилась о мрамор, рассекла ладони о хрустальные осколки, разлетевшиеся по холлу. И в голове вдруг появилась несвоевременная мысль. Какие, к хвостатым демонам, сплетни? Наш праздник станет притчей во языцех. Очень странной, буквально безумной притчей.

* * *

– Аделис? – деликатно постучавшись, матушка с подносом в руках тихонечко зашла в покои. – Я принесла горячий шиповник, а то ты слишком много пьешь тэя.

Светлые боги, мама всегда оставалось мамой, обязательно читала какую-нибудь нотацию.

Она поставила поднос с чашкой на столик для тэя и указала пальцем в горгулью, игравшую с хрустальной подвеской в углу дивана.

– Покосишься в мою сторону, превращу в камень!

Питомец матушку побаивался, поэтому, прижав игрушку к животу, уткнулся носом в диван и замер. Видимо, притворялся мертвым.

– Как он? – мама кивнула в сторону спальни.

– Спит, – коротко обрисовала я текущие дела. Вернее, стоящие на месте.

Доар действительно спал. Уже вторые сутки. Бледностью лица он походил на живой труп, но изредка прихрапывал, переворачивался. В бессознательном состоянии вставал с кровати и, как лунатик, волочился в уборную, пересчитывая лбом дверные косяки. Потом снова заваливался в кровать и вырубался.

Лекарь предположил, что возвращенная стихия заставила воздушного мага впасть в спячку. Хотелось надеяться, что не в зимнюю, и глаза он откроет раньше, чем за окном зазвенит капель. Слава светлым богам, всплеск разрушил магический поводок. Правда, прелести свободы я не почувствовала, все равно большую часть времени сидела в наших покоях.

– Завтра мы с Альдоном уезжаем, – объявила мама, старательно пряча глаза. – Сначала посетим Эсхард, а потом планируем вернуться в Риор.

– Хочешь снова выйти замуж? – из любопытства спросила я.

– Ты против?

– Он же риорец, – не удержалась я от ехидного замечания.

– Знаешь, достойный риорец лучше негодяя – эсхардского эсса, – отозвалась она. – Как подумаю о белобрысом мерзавце, так кровь закипает. Сразу хочется что-нибудь заморозить.

– Главное, не заморозь моего будущего отчима, – промурлыкала я.

Сложно представить, как на переезд в горную академию отреагирует Руфь. Она была нечеловечески привязана к хозяйке, но из всех мужчин особенно отчаянно ненавидела риорцев. Последний муж домоправительницы родился в Риоре, и женщина искренне верила, что именно дурная кровь триановых рудокопов заставляла супруга ходить на сторону. И на той же стороне до обморока напиваться плебейским совреном.

– Знаешь, Аделис, мне искренне жаль, что я оказалась плохой матерью и не смогла тебя защитить. Как вспомню эту люстру… – Она осеклась. – Наша семья слаба и отлучена от дворца, но не все решает дворец. Репутацию человек заслуживает не в его коридорах и приемных. Мы ничего не можем сделать Анкелям, но кое-кому письмецо я отправила. Готова поспорить, что теперь Гидеона не примут ни в одной приличной гостиной и в ближайшие пять лет точно не подпустят ни к одной приличной эссе.

Мне стало смешно.

– И еще кое-что. – Матушка вздохнула. – Я была не права.

– А? – не поняла я.

– Я о Доаре. Он хороший человек. За ним ты как за каменной стеной.

Я потерял дар речи. Мама признала свои ошибки?

– Когда-нибудь я найду в себе смелость извиниться перед твоим мужем.

– Спасибо, – промычала я в ответ.

Она мягко поцеловала меня в лоб и похлопала по плечу.

– Обязательно спускайся на обед. Я научила повара готовить твое любимое жаркое из зеленых овощей. Думаю, Доар не обидится, если ты нормально поешь.

– Но я ненавижу жаркое из зеленых овощей! – растерянно напомнила я уходящей матери.

– Только деликатесы приносят удовольствие, остальная еда должна идти на пользу! – нравоучительно высказала она. – Приличная эсса обязана сохранять фигуру до старости.

К вечеру в спальню поднялся Якоб. Он постоял у кровати, словно у одра умирающего, и вдруг промолвил трагическим голосом:

– Уезжайте, эсса Хилберт.

Я как раз малевала рисунок в блокноте и замерла с грифельным карандашом в руке.

– Простите?

– Вы не видите, что происходит?

На мой взгляд, Доар отсыпался за все ночи, в которые нам не позволяли спокойно отдыхать то обстоятельства, то чистокровная эсса, то странные капли, возбуждающие спортивный дух. Но вслух я произнесла:

– Судя по всему, вам есть что сказать, риат Нобри.

– Вы его разрушаете, Аделис. Он много работал, чтобы оказаться там, где находится сейчас. Днями и ночами. Но появляетесь вы, и Доар словно сходит с ума. Ему даже отказали в должности посла в Эсхарде!

– Значит, Доару повезло, что стихия пробудилась, – заметила я. – Разве не за этим он стремился в эсхардский дворец?

– Все так, но… – Якоб пожевал губами. – Теперь его ждет большое будущее, и ему ни к чему девица, которая приносит столько неудобств и неприятностей.

На меня нахлынуло воспоминание о похожем разговоре. Он происходил в другом доме, даже в ином городе, и обстоятельства отличались. Дядька Доара вбивал мне в голову, что я испорчу будущее его талантливого племянника. Нас, вступивших в союз, который не одобрят ни в Эсхарде, ни в Риоре, ждет незавидная участь. Мне было всего семнадцать, испуганная девчонка, сбежавшая с любимым из академии магии после того, как мамаша узнала о романе и устроила грандиозный скандал. Я пыталась себя убедить, что поступаю во благо. Глупая, глупая Аделис!

– Если вы желаете ему счастья, то, пока он спит, соберите вещи и покиньте этот дом. Так будет лучше.

– Вы правы, – усмехнулась я, – пожалуй, я действительно ужасно неудобная в быту. Хуже только горгулья. Но, послушайте, Якоб, одного не могу понять, почему вы думаете, что знаете лучше Доара, какого будущего он хочет? Может, он перед праздником вообще подумывал сменить помощника?

Под знаменитым ледяным взглядом чистокровной эссы секретарь несколько смешался:

– Сменить?

– Фигурально выражаясь.

– Вы знаете, эсса Хилберт, пожалуй, я пойду, – немедленно ретировался он.

– Удачно поработать, риат Нобри, – сдержанно улыбнулась я.

Ранним утром я прощалась с мамой и ректором Альдоном возле портала в башне перемещений. Черная стена волновалась от близости трех магов, по зеркальной глади, отражавшей наши непропорционально вытянутые фигуры, бежали круги. В сонном зале отбытий было немного народу, и на нас почти не обращали внимания.

Напоследок мама давала странные распоряжения, словно боялась, что в конечном итоге наш огромный особняк превратится в хлев.

– И скажи мастеру Гаэтану, чтобы холл обили зеленой тканью с золотым орнаментом. Цвет будет к месту.

– Хорошо, – смиренно кивнула я.

– И непременно закажи люстру из идэйского хрусталя. Каскадов поменьше, чтобы не было столько осколков, когда рухнет в следующий раз.

– Почему она должна рухнуть? – возмутилась я, но тут же вздохнула: – Именно так и поступлю.

– На праздник смены годов приезжайте к нам в академию.

– Если ректор Альдон будет не против, – улыбнулась я мужчине, сохранявшему удивительное спокойствие.

– Буду рад, – кивнул он.

– Ну, все.

Мама быстро обняла меня, окутав ароматом цветочных духов. И в этот душещипательный момент гулкий зал отбытия сотряс громкий злобный вопль:

– Аделис Хилберт, демоны тебя дери! Ты забыла в моем доме свою горгулью!

К нам на полных парах, пыша злостью, стремительно приближался Доар. Взлохмаченный, помятый, из-под расстегнутого пальто выглядывает полосатая пижама (даже знать не хочу, откуда она появилась в его шкафу, поди Якоб подарил). Одна нога обута в дорогую туфлю, а на второй красуется домашняя тапка. В руках Доар нес окаменелого Вжика.

– Светлых дней, – тяжело дыша, буркнул он в сторону старших и впился в меня ненавидящим взглядом. – Забери своего питомца!

Он втюхал мне горгулью, развернулся на пятках и, размахивая руками, направился к выходу. Вдруг резко остановился и вернулся.

– Ты всегда так поступала, Аделис Хилберт! Никогда не думала о других. В прошлый раз бросила меня – и теперь снова. Счастлива наконец? Давай вали в свой Эсхард, но никогда, слышишь меня, страшная женщина, никогда не смей появляться на пороге моего дома!

– Доар… – умирая от стыда, я покосилась на шокированную родительницу. – Доар, с чего ты решил, что я возвращаюсь в Эсхард?

– А? – Он резко замолчал и моргнул. – Эрл сказал, что ты поехала в башню перемещений…

– Да, проводить маму с ректором Альдоном, – сквозь зубы пробормотала я, скосив глаза на влюбленную парочку. – Понимаешь?

– То есть ты не собиралась…

– Нет.

– Кхм.

Он пожевал губами, потом приосанился, пытаясь изобразить приличный вид. Но в пижаме, пальто и одной домашней тапочке, сколько ни надувай щеки и ни выпрямляй плечи, излучать благородство сложновато. Доар сжал мой локоть и заставил встать рядом.

– Эсса Хилберт, наставник, легкой дороги, – тоном вменяемого чокнутого попрощался он. – Обязательно приезжайте в гости.

– Непременно, – сухо отозвалась мама. – Рада видеть вас, риат Гери, в добром здравии и на своих ногах.

Она скользнула выразительным взглядом от вздыбленной макушки Доара до его ног. Тапочка порвалась, и теперь из прорехи выглядывал палец, которым мужчина для чего-то пошевелил.

– Легкой дороги, – нервически улыбнулась я.

Когда они направились к порталу, Доар тихо спросил:

– Что происходит? Почему они вместе?

– Зря ты думал, что мы не сможем подарить Альдону тещу, – с иронией объяснила я. – Принял как миленький.

– Но ты предупредила, что ее вернуть не получится? Мы уже горгулью обратно приняли, – пробормотал он. – Эсхардские эссы – невозвратные. Забрал, значит, забрал.

Мама с Альдоном растворились в черной стене. Мы направились к воротам. На нас глазели, а одна маленькая девочка даже ткнула пальцем.

– На нас все смотрят, – пожаловалась я.

– Ты же эсхардская эсса. Конечно, нас замечают.

– Нет, дорогой мой! – огрызнулась я. – Просто ты одет, как бродяга. Нельзя было хотя бы обуть два одинаковых башмака?

– Очень торопился.

Я была так зла, что даже подумывала поехать в отдельной карете, тем более что теперь возле башни перемещений их было две, но в салоне экипажа Доара оказалось прохладнее. Подозреваю, что он так торопился, что слуги забыли пробудить огненные камни, спрятанные в обшивке.

Мы тронулись. За окном замелькал окутанный ранним снегом Риор, неожиданно ставший ужасно знакомым.

– Какие планы на будущее, эсса Хилберт? – вдруг спроси Доар.

– Кроме брачных клятв? – ухмыльнулась я. – Подумываю открыть в долине мастерскую ледяных фигур. Кто-нибудь против?

– Знаешь, в Риоре есть отличная пословица на этот случай. – Доар широко улыбнулся: – Чем бы эсхардская эсса ни тешилась, лишь бы стены в холле не морозила.

– Угу, в Эсхарде тоже есть одна замечательная пословица: надо уметь красиво промолчать, если не хочешь превратиться в ледяную статую. И вообще, мне сказали, что я тебе порчу жизнь.

– Так ведь это правда, – хохотнул он и кашлянул, наткнувшись на мой выразительный взгляд: – Порти дальше. Даже можешь разрушить весь дом, отстроим новый.

– Я купила горгулью, – вздохнула я, поглаживая Вжика по теплому каменному животику.

– К слову, она удобнее кошки, – развеселился Доар. – Если совсем достанет, можно превратить в камень.

– У нас люстра обрушилась.

– Купим другую. Гаэтан придет в восторг от ремонта.

– А еще моя мама опоила тебя возбуждающими каплями, – вырвалось у меня в приступе откровения.

Стоп! Что я сказала?!

– Что ты сказала?! – в свою очередь, возмутился Доар.

– Я люблю тебя! – выпалила я.

– Ты мне просто заговариваешь зубы, Аделис! – возмутился он. – И тебе дьявольски повезло, что я тоже тебя люблю!