Глава 7 · Лучшие друзья в разводе

Сообщение от Якоба нашло нас, когда после очередного головокружительного полета мы оказались на земле. Доара в полдень ждали во дворце. Вернуться в особняк мы не успевали и сразу направились на место.

– Зачем тебя вызывают? – спросила я, когда карета отъехала от ворот питомника.

– Думаю, по делам триановых рудников, – голос Доара звучал уверенно.

К властительской вотчине вела гладкая дорога, колеса экипажа шелестели по брусчатке. После двух столь энергичных ночей я могла вырубиться даже стоя, но выглядеть сонной во дворце было хуже пощечины. Лучше перетерпеть, развлекаясь видами в окне, пусть и весьма печальными. Риор выглядел оцепенелым – снег так и не шел.

Город появился неожиданно – вдруг за окном экипажа замелькали двухэтажные дома с черепичными крышами, торговые лавки, ремесленные мастерские. Казалось, извилистые улицы выплеснулись из-за высокой замковой стены, тесным кольцом окружавшей дворец риорского властителя.

Некоторое время карета плутала в хитросплетении улочек и наконец остановились возле красивого двухэтажного здания с большими витринами. За стеклом стояли богато наряженные манекены.

– Говорят, здесь можно купить хорошее готовое платье, – пояснил Доар, когда мы выбрались из кареты.

– Часто здесь бывал? – обронила я.

– Доводилось пару раз, – уклончиво ответил он. – Мужские костюмы здесь и впрямь неплохие.

Радость, с какой хозяйка улыбалась, намекала, что те самые «пару раз» Доар сметал напропалую всю одежду с вешалок, словно хотел потратить больше шейров. Другими словами, или при виде фасонистых шмоток у него случалось помутнение рассудка, или баловал он вовсе не себя.

– Она встретила тебя как родного. Видимо, ты покупал здесь очень много мужских костюмов, – с иронией заметила я. Удивительно, но он не нашел что ответить.

Когда мы поднялись в отдельный примерочный зал, то хозяйка вежливо уточнила у Доара:

– Вашей спутнице подбираем полный гардероб?

Тот тихо кашлянул и покосился в мою сторону:

– Эсса Хилберт сама решит.

– Мне нужно платье и пальто.

– Сколько? – улыбнулась хозяйка.

– Одно. – Я глянула на пыльные башмаки, торчащие из-под подола истрепанного после приключений в горах плаща: – Еще туфли.

– И все? – вопросительно подняла она брови.

– И побыстрее.

Разделив комнату на две части, закрылась плотная белая занавеска. Меня поставили перед зеркалом, заставили разоблачиться, обмерили.

– Риат Гери, – проговорила одна из помощниц, – вы можете подождать в мужской зале, как в прошлый раз.

– Я здесь постою, – сухо отказался он, вынужденный оставаться впритирку к пологу.

Потом работницы приносили и уносили готовые наряды. Наконец удалось подобрать платье, прилично севшее на худощавую фигуру, а главное, не превратившее обладательницу очень бледной кожи в зеленоватую жертву плохого питания.

Я стояла перед зеркалом и пыталась собрать волосы в пучок, когда девушки резко открыли занавески. В отражении я увидела Доара. Он рассматривал меня неспешным, чувственным взглядом.

– Пристойно? – опустила я руки, и парочка непослушных локонов немедленно выпала из прически.

– Вполне. – Не разрывая зрительного контакта, он преодолел расстояние между нами, осторожно застегнул крошечную пуговку-жемчужину и шепнул на ухо: – Я бы снял с тебя это пристойное платье.

Сердце билось, как у птички. Лицо пылало. Я не отрывала взора от губ Доара, изогнутых в легкой улыбке.

– Ваш костюм готов, – объявила работница, заставляя нас вернуться в реальность.

С покупками мой бывший муж справился куда быстрее. Оставалось подобрать только галстук, чем я и занялась, тем более длина магического поводка позволяла добраться до стоявшей в углу вешалки.

– Какая встреча! Доар Гери! – прозвучал звонкий женский голос. – Не могу поверить, что мы вот так запросто столкнулись. Ты редкий гость в Центральной долине.

Я медленно развернулась, и внутри шевельнулось нехорошее чувство. Возле Доара крутились две дамочки в модных пальто и отвратительных шляпках с перьями. Между прочим, в Эсхарде перья на головных уборах считались дурным тоном.

– До нас дошел совершенно безумный слушок, что ты женился на эсхардской эссе, и Верония рыдает в три ручья! – расхохоталась одна из девиц и по-свойски положила руку на плечо Доара.

Он опасливо покосился в мою сторону, наткнулся на многозначительный взгляд и как-то даже чуточку побледнел.

– Дамы… – Доар попытался стряхнуть жадную женскую руку, для чего-то отряхивающую идеально чистое плечо, будто на нем улеглась пыль.

Рисковые! Их вполне мог покрыть иней…

Девица намек понимать отказалась и принялась с усердием поправлять и без того идеально выглядывающий из кармана пиджака уголок платочка.

– Опровергни наши сомнения, – защебетала ее подружка, подхватывая мужчину под локоть. – Мы уверены, ты бы никогда не связался ни с одной из этих замороженных рыбин.

Замороженные рыбины, значит? Я сорвала с вешалки первый попавшийся галстук и с грозным видом направилась к троице. Никогда бы не подумала, что обнаружу на лице Доара панику.

– Светлых дней, риаты, – растянула я губы в ледяной улыбке.

Как по команде, с дурацким видом подружки убрали руки.

– Позвольте? – Я продемонстрировала галстук.

– Кхм… Мы…

Они переглянулись, видимо, ощущая, как температура в помещении начинает стремительно понижаться.

– Нас ждут в женском зале. Было приятно увидеться… Добрых дней, эсса.

Обе девушки изобразили книксен, будто перед грозной матроной с указкой в руках, и сбежали. Не произнося ни слова, я повесила на шею Доара галстук и начала завязывать аккуратный узел.

– Аделис, держи себя в руках, – проговорил он дрогнувшим голосом. – Приличные эссы не замораживают ни лучших друзей, ни бывших мужей, ни примерочные в торговых лавках.

– Верно, но вчера мы выяснили, что до приличной эссы мне как на хромой козе до Идэйского хребта.

– Все по правилам: я никого руками не трогал. Это они трогали меня. Я вообще жертва!

– Да, я заметила. – Я с такой силой втиснула узел в воротничок рубашки, что Доар кашлянул. – Сняла бы с тебя этот галстук, тем более что он просто отвратительный.

Скорости, с какой мой «лучший друг с привилегиями» оплачивал покупки и покидал лавку, позавидовал бы любой стремительный грифон. Когда мы вышли на улицу, то углы у витрины мужского зала изнутри были затянуты морозным узором. К слову, Доар так торопился, что не потрудился выбрать новый галстук.

* * *

Раньше семья Хилберт была вхожа во властительский дворец. При жизни папа занимал, на мой взгляд, скромную секретарскую должность в приемной, но люди перед ним лебезили. В то время мы жили на южной стороне Эсхарда, в большом светлом особняке, и в элегантно обставленных комнатах всегда были гости. Когда отца не стало и выяснилось, что семья почти разорена, а нам с матерью придется вести более чем скромный образ жизни, никто из старых друзей не появился на пороге, даже семья Анкель. Вернее, особенно они.

О брачном договоре я узнала в шестнадцать лет на зимних каникулах. Мы получили первое за несколько лет приглашение во властительский дворец на прием в честь смены годов. На том празднике я впервые столкнулась Гидеоном. Понятия не имею, что именно он во мне разглядел, тайным знанием со мной никто не делился. Мы вообще всегда мало говорили. Но через седмицу непрошибаемая эсса Анкель, в высокомерии способная дать фору даже моей матери, появилась на пороге нашего неказистого дома.

В день отъезда в академию я узнала, что по окончании учебы произнесу клятвы над венчальной чашей. К новости о брачном договоре я относилась именно так, как от меня ждали: исключительно сдержанно. Внутри ничего не дрогнуло. Благородных девиц с детства учили быть послушными воле родителей. В ту зиму я не догадывалась, что через полгода в дилижансе познакомлюсь с Доаром Гери.

В шестнадцать меня назвали невестой чистокровного эсса древнейшей эсхардской фамилии, а в семнадцать я влюбилась в неподходящего парня. По иронии судьбы мы с Доаром успели развестись, получить магический поводок, избавиться от прожорливого питомца и сейчас вместе собирались войти в риорский властительский дворец. Я, одетая в купленное час назад платье, а Доар в костюме, посаженном по фигуре буквально на лету, и в отвратительном синем галстуке в рубчик, не глядя выхваченном приревновавшей бывшей женой. Когда матушка узнает, перебьет остатки фарфора, а потом приедет в Риор и уничтожит всю посуду в особняке Гери.

Около полудня мы входили в дворцовую приемную, где толпились придворные и просители. При нашем появлении народ с любопытством зашептался. Прежде чем к Доару успели подобраться местные сплетники, его перехватил рослый грузный мужчина и коротко объявил:

– Риат Гери, властитель вас ожидает.

– Благодарю, – на лице Доара не дрогнул ни единый мускул, более того, мне была послана мягкая улыбка: – Идемте, эсса Хилберт?

Мы проигнорировали выразительный взгляд секретаря, словно пытающегося ментально донести, что эссе лучше обождать в приемной. Я бы и сама предпочла подождать Доара где-нибудь в тихом уголочке желательно подальше от дворца.

Помощник риорского властителя привел нас к обычным высоким двустворчатым дверям. Пройдешь мимо и не догадаешься, что за ними прячется кабинет властителя. Скромность удивляла, учитывая, что властитель Эсхарда всегда встречал посетителей в роскошной длинной зале с вертикальными водопадами на стенах.

Секретарь тихонечко проскользнул в едва приоткрытую дверь, и мы с Доаром на некоторое время остались одни.

– Выходит, тебя вызывал властитель? – прошептала я. – Зачем?

– Я отправлял прошение о должности посла.

– Как он отнесется к тому, что мы заявимся вместе?

Вряд ли кто-то притаскивает на встречу с властителем бывшую жену… невесту. Или кем мы сейчас друг другу приходимся? Друзьями с привилегиями в разводе?

– Выбора нет, – прошептал он в ответ. – Главное, помни, что он обладает даром распознавать ложь.

– В общем, лишний раз не открывать рот, – серьезно кивнула я, намереваясь изображать из себя подвижную ледяную статую. – Понятно.

– Ты не нервничаешь, – едва заметно улыбнулся он.

– Смеешься? Меня с детства учили ходить с каменной миной, я просто в образе, – сухо отозвалась я и добавила чуть слышно: – Хоть где-то пригодилось.

Двери открылись. За ними скрывался рабочий кабинет, залитый дневным светом. Как любому магу воздуха властителю требовалось много пространства и естественное освещение. Помещение было огромным, с широкими окнами, и размер его недвусмысленно намекал, что подождать Доара на пороге не получится. Так мы и шагали плечом к плечу, приближаясь к человеку за дубовым столом.

Властитель был немолод, длинные волосы цвета черного перца с солью собраны в хвост, взгляд – хваткий, цепкий, пронизывающий до костей. Он не смотрел, а словно буравил дыру.

– Риат Гери, – вместо приветствия произнес он сдержанным голосом человека, который привык, что его всегда слышат. – Говорят, что ты хочешь стать послом в Эсхарде.

– Верно, мой властитель. – Доар отвесил поклон, я изобразила отточенный реверанс.

– Это твой главный аргумент? – кивнул на меня властитель, словно действительно перед ним был предмет мебели, а не живая девушка.

– Эсса Аделис Хилберт – моя жена, – с непроницаемым видом объявил Доар, но тут же оговорился: – Бывшая жена, а теперь невеста. Мы вернули брачные клятвы, но тут же решили произнести их заново.

Стоило признать, что со стороны пересказ последних событий прозвучал полной ахинеей.

– Чем вас первый раз не устроил? – сухо уточнил властитель, рассматривая меня этим своим проникающим взглядом. Складывалось впечатление, будто он не просто распознавал ложь, а умел забираться в голову и читать мысли.

– Внезапностью, – уклончиво ответил Доар.

– И теперь вы никогда не расстаетесь? – Властитель не сводил с меня глаз.

– Мы неделимы.

– Эсса? – вдруг обратился страшный человек ко мне.

– Я его… телохранительница, – полным гордости голосом заявила я.

Светлые боги, что? Не помощница или соратница, а телохранительница? Почему нас еще не выставили в коридор?

– Экстравагантно. Другими словами, в эсхардский дворец вы войдете вместе? – заключил он и тут же задал самый неприятный из всех возможных вопросов: – И что, эсса Хилберт, вас, ледяного мага, не смутит предстать перед своим властителем в роли жены риорского посла?

– Нет, – не дрогнула я.

– В Эсхарде плохо примут брак чистокровной эссы с жителем Риора, – властитель не жалел чужих чувств, нажимал на болевые точки, зная, что в нас с рождения взращивали любовь к ледяному белому городу.

Он пытался сорвать с меня маску. Не получится – примерзла намертво.

– Скорее всего, но это мой осознанный выбор. И сделать его было исключительно сложно.

Неожиданно я ощутила, как, наплевав на протокол, Доар нашел мою руку и спрятал в своей большой теплой ладони. Его не остановил даже острый взгляд хозяина кабинета, когда мы на несколько бесконечных секунд красноречиво переплели пальцы.

– Больше всего меня умиляет, что вы не соврали ни словом, – вдруг улыбнулся одними губами властитель Риора и резко перевел разговор на деловые темы: – Как дела в триановых шахтах, риат Гери? Слышал, что недавно нашли крупный самородок.

– Он был немедленно отправлен во дворец, – заговорил Доар.

Некоторое время они обсуждали вопросы, в которых я совершенно ничего не понимала: торговлю между городами и цены на триан. Конечно, если допрос с пристрастием, который устроили Доару, можно было назвать беседой или обсуждением. Под конец он пообещал в ближайшие месяцы прислать во властительский питомник отменного птенца грифона, и нам недвусмысленно намекнули, что пора выметаться. По очереди или держась за руки – неважно. Главное, пошустрее. Когда мы покинули кабинет, наполненный седым светом и холодным воздухом, я осознала, что от напряжения почти не дышала.

– Невеста, бывшая жена и телохранитель, – вздохнула я. – Дичайшая чушь.

– Самому не верится, что это правда, – пробормотал Доар.

Откровенно сказать, я сильно удивлюсь, если после нашего представления ему все-таки предложат должность. Не аудиенция, а полный провал. Для пущего эффекта оставалось подарить новорожденную горгулью.

Задерживаться не хотелось, сразу из дворца мы отправились домой. На обед остановились в людном заезжем дворе, и уже в глубоких сумерках въехали в Восточную долину. В середине пути меня победила усталость, и под мерное покачивание кареты я заснула так крепко, что даже видела сны. Очнулась, когда экипаж остановился. За окошком появился знакомый фонтан с потекшим огрызком почти растаявшей статуи на спине гордого грифона.

Доар выбрался первым и подал мне руку:

– Выходи.

Спросонья плохо соображая, я едва не сверзилась на брусчатку и проворчала:

– Не дай светлые боги что-нибудь сломать. Мы же оба окажемся прикованными к кровати!

– Я буду носить тебя на руках, – с иронией предложил Доар.

– Не зарекайся.

В следующее мгновение он ловко сгреб меня в охапку и подхватил на руки, крепко прижав к груди. На нас смотрела охрана, а Эрл открыл парадные двери.

– А ты тяжелее, чем выглядишь, – отвесил бывший муж «комплимент».

– Поставь меня обратно, – попыталась вырваться я.

– Не крутись, – цыкнул он.

Затем торжественно перешагнул через порог и оглядел лакея, скромно прятавшего глаза.

– Светлых дней, риат Гери.

– Светлых дней, Эрл.

– В вашей спальне никого нет.

– Приятно слышать.

Даю руку на отсечение, сегодня кухня будет восторженно обсуждать, что между хозяином и эссой, перепортившей дом, наконец треснул ледник, и, возможно, теперь она (я) не станет портить настенные ткани.

В центре холла Доар пошел медленнее, и его руки заметно напряглись.

– Не пойму, ты опытным путем пытаешься определить, сможешь ли таскать меня по дому, если вдруг я действительно что-нибудь сломаю? – тихо спросила я.

– Молчи, Аделис, – процедил он.

– Тебе тяжело, да?

– Ты портишь романтичный момент.

Я не находила ничего романтичного в том, чтобы вдвоем скатиться с лестницы, но мужчина проявлял буквально баранье упрямство. Подозреваю, что доволочь даму до комнаты было делом принципа. Мог просто перенести через порог, все равно бы зачлось.

В середине лестницы я как-то странно начала сползать вниз и вцепилась Доару в плечи. Перед мысленным взором вдруг мелькнула пугающая картина: мы двое, замотанные с макушки до пяток перевязочными бинтами, неподвижные, как мумии, лежим на соседних койках и вяло переругиваемся, кто виноват в полете с лестницы.

– Отпусти, пока мы оба целы. Клянусь, Доар Гери, если ты себе что-нибудь сломаешь, я не буду таскать тебя на закорках! Придется ездить в кресле.

– Не дрыгайся, – процедил он сквозь зубы. Он вовсе не злился, но, по всей видимости, говорить и подниматься с женщиной на руках, стремительно тяжелеющей с каждой преодоленной ступенькой, было непросто.

И ведь донес! Ввалился в покои, спиной толкнув дверь, дотащил до кровати. Мы вместе рухнули на покрывало в одежде, обуви и даже в пальто. Сил хватило только на то, чтобы скинуть намявшие ноги туфли, вытряхнуться из верхней одежды и вырубиться, уткнувшись лицом в подушку. Третью нашу ночь мы спали как убитые.

Я проснулась от странного волшебного чувства. За окном рассвело, холодную комнату заливал седой свет. Осторожно спустившись с кровати, на цыпочках я подобралась к окну. До подоконника не хватило жалкого шага, но я замерла, стараясь не потревожить спящего Доара. На улице шел долгожданный снег. Кружились крупные хлопья, землю накрывало мягким воздушным одеялом. Хотелось выйти наружу, танцевать под снегопадом, ловить ртом крошечные замерзшие кристаллы…

– Снег пошел, – вдруг услышала я за спиной хрипловатый голос Доара.

На талию легли мужские ладони, и от неожиданности я вздрогнула. Он прижался к моей спине сильным крепким телом, склонил голову, щекоча теплым дыханием.

– Нестерпимо хочу целовать тебя, Лисса, – вдруг тихо произнес он.

Я повернула голову и посмотрела в его лицо. Он ответил пытливым взглядом. Ни следа сна. Мгновение было сладким, тягучим, как патока, наполненным предчувствием неизбежной развязки. В Эсхарде ходит поверье, что пара, поцеловавшаяся в ту минуту, когда на землю опускается первый снег, никогда не расстанется. И мне нестерпимо хотелось целовать обнимавшего меня мужчину. Я мягко прижалась приоткрытым ртом к его губам.

Явь походила на сон. Доар не торопился, не позволял нам обоим, как безумным, сорвать одежды, нарочно сдерживал. Я согласилась с правилами. Демонстрируя мое нетерпение, за окном билась снежная стихия, кружились в хаотичном танце снежные хлопья.

– Тихо, Лисса, – усмехнулся он, заметив, что на улице начинается настоящая круговерть. – Ты засыплешь снегом долину.

– Весной растает, – прошептала я.

Реальность была наполнена осторожными движениями, мягкими касаниями, горячими ласками. Доар дразнил: медленно расстегивал пуговицы на моем платье, осторожно опускал покровы. Обнажил плечи, нашел губами крошечную родинку, чуть прикусил кожу, заставляя меня выгнуться. Я плохо помнила, как стаскивала с него рубашку, как с наслаждением прижималась губами к груди, а потом – снова к губам. Изгибалась, ластилась, как кошка, желающая сладких поглаживаний.

Воспоминания о первом разе остались странные: было больно, чуточку неловко, и меня оглушало осознание, что я делаю совершенно непозволительные вещи. Никогда не подозревала, какую в действительности сладость дарила физическая любовь. И вчера в тесной комнатушке Риорской академии чувства были иные: лихорадочные, яростные. Любовный акт, закончившийся полным провалом (в прямом смысле этого слова), походил на борьбу. Мы выплескивали напряжение, недовольство и тревогу. Ничего более. Сейчас все изменилось. Никаких мыслей в голове! Мы словно остались одни на белом свете, а вокруг кружил благословенный снег.

Задыхаясь от наслаждения, я сжимала в руках покрывало, кусала губы, а потом подушку. Принимала Доара полностью, жадно брала все, что он давал, не боясь, без колебаний. Я была ведомая, послушная его воле. Ни терзаний, ни робости, ни сомнений в том, что все происходящее – правильно. Мы вместе здесь и сейчас, а потом навсегда.

После абсолютно потрясающего завершения я трудом возвращалась в реальность. Тело наполняли нега и приятная усталость, мышцы ныли. Глаза Доара были по-прежнему затуманены, широкие плечи и грудь блестели от пота.

– Все хорошо? – тихо спросил он, осторожно убирая с моего лица белую прядь волос.

Я быстро облизала пересохшие губы и выдала, пожалуй, самую дерзкую фразу за всю свою жизнь:

– Доар Гери, с нашего последнего раза ты точно набрался опыта!

* * *

– Что делается! – жаловался Эрл, подливая Доару горячий тэй. – Вы спали и не видели, уважаемые риаты, но утром пошел снег. Кружился себе, мягонький такой, а потом как началась метель! Даже окна залепило. И бах! Все закончилось. Никогда такого не видел.

От неловкости я боялась поднять глаза и с заинтересованностью, достойной огромного лобстера, разрезала на тонкие ломтики кусочек сыра.

– Долину занесло? – нейтральным тоном спросил Доар, но я буквально чувствовала насмешливый взгляд.

– И это еще одна странность. Занесло только нас и еще особняк напротив. На соседней улице уже и снег растаял, а у нас вон сугробы насыпало. Надо чистить?

– Надо чистить, – с самым серьезным видом согласно кивнул Доар и немедленно обратился ко мне: – Аделис, ты же хорошо управляешься со снегом. Может, поможешь?

– Возьмем лопаты и прокопаем дорожки? – стрельнула я нехорошим взглядом.

– Я вообще о магии. Ты же не только стены умеешь замораживать.

Я многозначительно изогнула бровь, намекая, что Доар несколько попутал берега. Но, откровенно сказать, чувствовала я себя лучше сытой кошки, поэтому по-настоящему злиться не выходило.

– Снег весной растает, – напомнила я. – И вообще, зима в этом году будет снежная, а весна полноводная. Я тебе как маг говорю.

– Хорошо, – шутя, поднял руки Доар, – если эсса утверждает, что наш особняк засыплет до крыши, то кто я такой, чтобы спорить. Мне интересно, летом-то что будет происходить?

– До лета дожить сначала надо, – намекнула я, что если кое-кто не перестанет смущать девушку, то вряд ли доживет до тепла в телесной целостности.

– Аделис, вы чувствуете, какая погода будет зимой? – заинтересовался Гаэтан. – И как же? Нас ждут морозы?

– Не знаю насчет морозов, – ввернул Доар, – но снега точно будет много. Уверяю вас, мастер Гаэтан, очень, очень много…

В следующий момент он положил в рот кусочек мясного пирога, но пришлось грызть ледышку. В назидание! Пусть понимает, что дразнит женщину, умеющую замораживать не только стены в холле.

– Никогда в жизни не ел ничего вкуснее, – ухмыльнулся Доар.

– Обязательно передам нашему повару, – охотно пообещал Эрл. Лакей вообще с самого утра вел себя исключительно услужливо. Видимо, после сюрприза с Веронией опасался лишиться места.

Через некоторое время в особняке появился Якоб и немедленно высказал недоумение, мол, на его стороне долины снег растаял, а у нас завалы, будто на дворе праздник смены годов. Сговорились они, что ли? Гордо проигнорировав насмешливый комментарий Доара (не понимаю, он от самодовольства лопался?), я устроилась за узеньким столиком в углу кабинета и с непроницаемым видом принялась стучать по столешнице, выравнивая стопочку писчей бумаги.

Из холла доносились неясные вопли Гаэтана, скандалившего с идэйцами. Подозреваю, что разнорабочие три раза прокляли минуту, когда согласились обивать стены, и перед сном молились горным духам, чтобы сбежать от демона, замаскированного под тщедушного старичка. Доар вполголоса обсуждал с секретарем дела, а я гипнотизировала взглядом чистый лист с гербом семьи Гери в уголке и пыталась заставить себя написать хотя бы одно слово матери. С острого кончика пера сорвалась крупная чернильная капля, замарала белую бумагу. Пришлось достать чистый лист, аккуратно подложить под руку промокашку. Я нацарапала пару слов и снова замерла…

– Над чем ты корпишь? – вдруг в тишине прозвучал голос Доара.

Оказалось, что он внимательно наблюдал за моими «творческими муками».

– Пишу в Эсхард, – туманно пояснила я, не понимая, почему в его присутствии не повернулся язык упомянуть матушку.

– Много написала?

– Не то чтобы много…

На листе тянулась единственная мелкая строчка: «Светлых дней, мама».

– Прогуляемся? – вдруг предложил Доар. – Как ты относишься к конькам?

– Сдержанно, – настороженно отозвалась я, следя за тем, как он приближается.

– Зато я люблю с детства.

– Пруды еще не замерзли, – отозвалась я.

– Разве это проблема? – ухмыльнулся Доар.

– Если я заморожу пруд в городе, то расстрою рыбаков. Они, может, еще ходят с удочками и… это… добывают пропитание.

– В Восточной долине пропитание добывают разве что городские голуби, – ухмыльнулся Доар.

– Вот! – чопорно кивнула я. – Не будем расстраивать голубей.

– На прудах живут утки, – заметил он. – И они уже улетели в Сафрий.

Проклятье! Утки, что с вами? Было сложно подождать?

– Думаешь, что я совсем ничего не понимаю в естествознании? – закатила я глаза. – Уверяю тебя, стражи обрадуются появлению катка еще меньше, чем утки и голуби, вместе взятые.

– В нашем парке за домом есть пруд, – объявил Доар. – Не знала?

Ради всего святого, откуда мне знать, что в парке за особняком имеется пруд или хотя бы лужа? Есть деревья – и слава светлым богам. Я из дома-то выходила с единственной целью – потратить побольше шейров, чтобы довести мужа до развода.

– Риат Гери, но за время вашего отсутствия накопилась масса важных дел! – воспротивился секретарь.

– Дела подождут, – сухо отозвался он.

Когда мы, прихватив коньки, направились в сад, охрана напряглась. Один из стражей двинулся следом, но был остановлен коротким приказом и проводил нас ошалелым взглядом (я оглянулась, чтобы проверить, и точно знаю, что проводил). Решимость Доара погонять по льду с ветерком не умерило даже то, что сугробы таяли и под ногами хлюпала ледяная жижа. Впору плавать, а не кататься на коньках. Пока мы добрались до милого прудика с «побеленными» берегами и жалко торчавшими из-под тяжелого снега кустиками, у меня насквозь промокли башмаки.

В темной поверхности пруда, как в зеркале, отражалось серое небо и остовы заснувших на зиму деревьев. Тянулся прочный мосток с узкими перилами и парой ступенек для удобного спуска в воду.

– Рыба в пруду есть?

– Лягушки есть точно, – с сомнением ответил Доар и тут же полюбопытствовал: – Хочешь заняться зимней рыбалкой?

– Думаю, сколько шансов, что оттают по весне.

– Эсса Хилберт, ты уж постарайся не превратить мой пруд в большую кастрюлю с рыбным супом, – с иронией попросил он.

Спустившись на узенькую ступеньку, я прикоснулась к ледяной воде и призвала стихию. От кончиков пальцев по спокойной глади потекла, зазмеилась серебристая магическая лента. Вода начала стремительно замерзать. Спустя короткое время поверхность покрылась прочной толстой коркой льда, сохранилась лишь крошечная вымоина в том месте, где я дотрагивалась до воды. Впрочем, стоило убрать руку, как она мгновенно затянулась.

– Ваш каток готов, риат Гери.

Пока я замораживала пруд, Доар с помощью кожаных ремешков успел пристегнуть к сапогам длинные изогнутые на конце лезвия. Коньки размером поменьше протянул мне:

– Давай помогу.

– Ни за что, – с чувством отказалась я.

– Сама?

– Я ни за что не надену это пыточное устройство себе на ноги! Однажды я пыталась кататься на коньках. Все закончилось плачевно.

– Для коньков или катка? – с иронией уточнил он.

– Для моей гордости. Так что, риат Гери, вы можете художественно скользить в радиусе десяти шагов, а я на мосточке послежу.

– Я думал, что эссы любят зимние развлечения.

– Любят, если эти развлечения не грозят переломанными лодыжками, – чопорно отозвалась я и едва не сверзилась с мостка, когда Доар с поразительной скоростью и ловкостью отъехал на запрещенное расстояние.

– Лед отличный! – вернулся он. – Давай, Аделис, не бойся. Ты же эсса, вы ничего не боитесь.

– Ошибаешься, помереть на катке мы очень даже боимся.

– Лед – твоя стихия!

– Вот именно. Я столько вырезала фигурок изо льда, что он точно захочет мне отомстить.

Страшный человек уговорил меня пристегнуть лезвия и спуститься на гладь замерзшего пруда. Лед я умела морозить замечательный: гладкий, крепкий и, как оказалось, очень скользкий. Я чувствовала себя коровой на этом самом замечательно гладком льду! Вообще эссы славятся идеальной осанкой и грацией, но никто нас (меня точно) не учит держать спину ровно или хотя бы равновесие, когда земля уходит из-под копыт. В смысле ног. Взвизгнув, я принялась размахивать руками и выпятила зад.

– Держись, Аделис! – Доар стремительно приблизился ко мне, схватил в охапку, не позволяя приземлить пятую точку и прекращая отвратительные кульбиты, позорящие имя благородных эсс.

– Светлые боги, поняла! – проворчала я. – Ты специально решил устроить свидание на катке, чтобы от меня избавиться! А что? Свернула шею, сама виновата.

– Нет. – Он белозубо улыбнулся. – Я выманил тебя на лед, чтобы сделать это…

Губы накрыли мои в теплом поцелуе. И лучше бы мы целовались в нашей спальне, потому как на замороженном пруду у меня расползлись ноги. Я ухнула вниз.

– Матушку твою, Доар Гери!

Через час мне удалось проехать торжественный круг, не хватаясь за руку Доара. Я осмелела настолько, что даже один раз оттолкнулась коньком, чтобы набрать скорость. Расставила в разные стороны руки, изображая птицу.

– Доар, я еду! Смотри!

Но я-то, недобитая белая ворона, ехала, а коньки останавливаться не торопились.

– Проклятье, не смотри! Я падаю…

Не знаю, что пошло не так, но мягко усесться не получилось. Перед глазами мелькнули краешек неба, верхушки деревьев, и я бы обязательно кувыркнулась на спину, если бы Доар не успел меня подхватить.

– Лисса, ты в порядке?

– Обожаю зиму, – слабо отозвалась я. – Не смей меня ронять!

– Не бойся, я очень крепко тебя держу, – заверил он и вдруг добавил совершенно иным, серьезным и проникновенным голосом: – Обещаю, Аделис, я всегда буду очень крепко тебя держать.

– Даже если я снова заморожу холл.

– Даже если ты заморозишь половину дома, – улыбнулся он, но тут же оговорился: – Хотя искренне рассчитываю, что ты не будешь этого делать. Гаэтан обрадуется до разрыва сердца и перевезет в наш особняк своих учеников.

С легким сердцем мы вернулись домой. Пока отряхивались от снега, беззлобно ворча и огрызаясь, возле ворот остановился наемный экипаж. Доар подал знак охране, чтобы впустили нежданного гостя, нагрянувшего без предупреждения. Карета вкатила на мощеную площадь, только-только расчищенную дворником. Слуги открыли дверцу, и с высокомерным видом истинной эссы из салона вышла моя мать.

Сказать, что я изумилась, было бы преступным преуменьшением. В первую секунду почудилось, будто от переизбытка свежего воздуха у меня начались галлюцинации. Похоже, Гидеон расстарался и лично принес новости эссе Хилберт о том, где, с кем и по какой причине находится ее единственная дочь, только-только сорвавшая свадьбу. Потрясающая проворность.

– Вот и тещенька пожаловала, – тяжело вздохнул Доар, – даже писем не пришлось писать.

– Мне очень жаль, – сдавленно пробормотала я. Сердце заходилось от дурного предчувствия.

– Вы, главное, Риор не заморозьте, – прошептал он мне на ухо.

Не произнося ни одного приветственного слова, с видом вдовствующей властительницы матушка окинула ледяным взором нас с Доаром, осмотрела отвратительный фонтан и едва заметно поджала губы. Не знаю, что именно привело ее в негодование: мы, грифон авторства риорского мастера или все вместе взятые.

Мама приближалась эффектно, даже не прихрамывала: каждый шаг оставлял белую снежную кляксу. Видимо, неслась на невидимых крыльях негодования, учитывая, с какой артистичностью перед моим отъездом она собиралась отбывать в небесные сады от трещины на мизинце ноги.

Гостья прошла мимо и, не потрудившись повернуть головы или остановиться, процедила:

– В дом.

– Добро пожаловать, эсса Хилберт, – с иронией обронил ей в спину Доар.

– Я ненадолго, – бросила она с ледяными интонациями.

Доар кивнул слуге, который с дорожным саквояжем в руке в нерешительности мялся возле экипажа – мол, заносите вещи. Более того, ему пришлось расплатиться с извозчиком. Неожиданно вспомнилось, как я сама вероломно вломилась в этот дом несколько седмиц назад, собираясь окопаться в комнатах, пока муж не согласится на развод. Другими словами, эссы разные, а приемчики похожие.

Маму мы нашли стоящей посреди холла. Снять пальто незваная гостья не пожелала, будто планировала тотчас убраться восвояси, даже не испив горячего тэя. С брезгливым видом она изучала леса, ободранные стены и остолбеневших идэйцев в одежде не первой свежести. Растерянный Эрл старался слиться с обстановкой.

Доар подал знак, прося народ оставить нас. Холл опустел.

– Сразу видно, что в доме поселилась эсса. Окрестности завалены снегом, а комнаты в разрухе, – словно окатила ледяной водой мама и повернулась к нам: – Где мы можем поговорить без лишн… свидетелей?

– Нигде, – пожала я плечами.

– Аделис, – мягко перебил Доар, – полагаю, в кабинете разговаривать удобнее, чем в холле.

Уверенно и изящно он показал, кто в этом доме хозяин, и немедленно устремился в кабинет.

– Какой большой и безвкусный особняк, – пробормотала мама, делая вид, будто разговаривает сама с собой. Привычкой беседовать вслух она никогда не страдала, и дурак бы догадался – сказанное адресовалось моим ушам.

– Особенно по сравнению с нашим.

Я начала злиться за то, что она не подумала поздороваться с мужчиной, из-за которого со мной поутру случилась потрясающая снежная круговерть. Да и вела себя матушка так, словно последние годы жила не в маленьком двухэтажном особнячке на скромной улице Эсхарда, где селились разоренные аристократы и стремительно разбогатевшие мануфактурщики, а в лучших покоях властительского дворца.

Когда в просторный светлый кабинет одна за другой вошли две эссы, Якоб ошарашенно приподнялся из-за письменного стола. В лице его появилось замешательство. Невольно я посмотрела в сторону маленького столика, где по-прежнему лежала стопка бумаги, увенчанная листом с начатым письмом. Хотела объясниться тихо, но, по всей видимости, тихо не получится. Слава светлым богам, в кабинете не имелось тарелок идэйского фарфора, которые так любила колотить матушка, когда что-то происходило не по ее указке.

– Светлых дней, эссы, – пробурчал Якоб и самым натуральным образом сбежал, прихватив какие-то папки.

Доар решил последовать примеру секретаря и устраниться от разговора разозленных женщин. Видимо, собирался подпирать дверь снаружи.

– Оставлю вас.

– Мне нечего скрывать. – Я сняла пальто и бросила на спинку дивана.

– Ты собираешься говорить при нем? – брови мамы поползли на лоб.

– У него есть имя, – сухо заметила я.

– К сожалению, я помню имя риата Гери, его самого и обстоятельства, при которых нам не посчастливилось познакомиться.

– Не стесняйся пользоваться этим знанием, – выразительно изогнула я бровь.

– Аделис, не смей разговаривать со мной как с подружкой, – процедила мама.

– В таком случае не забывай здороваться с хозяином, когда входишь в чужой дом!

– Ты меня решила научить хорошим манерам? – уголок ее рта дернулся.

– Дамы, может быть, присядем? – вклинился Доар.

Предложение было встречено гробовым молчанием. Никто не сел. Не найдя понимания, мужчина сдался:

– Ладно, давайте постоим.

Некоторое время в комнате царила угнетающая тишина. Скандал, безусловно, ничего не решал, но внутри свербело. Более того, после эффектного появления родительницы, я сама была не прочь разбить парочку тарелок. Не обязательно фарфоровых, мне и медные миски вполне подходят. На пол они падают с замечательным грохотом, и осколки убирать не придется.

– Как ты узнала, где меня искать? Копалась в моих вещах?

– Вчера я получила письмо от эсса Анкеля и узнала, что у тебя на руке появились метки этого человека… риата Гери. Если мы избавимся от них, то твой жених…

– Мой бывший жених.

– …согласен сделать вид, что ты никогда не творила глупостей и не выскакивала замуж за риорца.

– Готов сделать вид? – Я хотела усмехнуться, но от злости только дернула уголком рта. – Предлагаю эссу Анкелю подавиться своей снисходительностью.

– Не смей выражаться, Аделис Хилберт! – процедила мама.

– Это я еще сквернословить не начала.

– Дамы… – сквозь звон в ушах донесся до меня встревоженный голос Доара. – Дамы!

Мы резко оглянулись на мужчину.

– Вы увлеклись, – мягко вымолвил он.

Вдруг я осознала, что, переругиваясь в сдержанные полголоса, как и положено двум чистокровным эссам, мы приблизились на расстояние вытянутой руки. И пусть ни одна из нас не сорвалась на пошлый крик, но от ног по паркету разбежались снежные ручейки, грозившие перекинуться на мебель и стены. Думаю, что ремонт в рабочем кабинете Доар просто не заслужил.

– Ну, все! – отрезала матушка. – Собирайся! Мы уезжаем из Риора.

– Как скажешь, – кивнула я, на кратчайшее, но замечательное мгновение вызвав в лице родительницы замешательство.

– Кхм? – послышалось вопросительное покашливание Доара.

– Извозчика уже отпустили, – махнула я рукой, – попрошу, чтобы для тебя и дорожного саквояжа заложили карету.

– Аделис, – вдруг перебил меня Доар, – выйди, пожалуйста.

– Я? – удивленно изогнула брови.

– Да, – кивнул он в сторону двери. – Позволь нам с твоей матушкой поговорить наедине.

– Ты шутишь?

– Похоже на то, чтобы я шутил? – вопросом на вопрос ответил Доар.

– Хорошо, как скажешь, – проигнорировав нарочито ехидное фырканье матери, намекавшей, как жалко выглядит моя покорность, я повернулась к двери. Тут случился конфуз: длина поводка не позволила сделать ни шагу. Передо мной словно выросла невидимая стена.

– Доар? – позвала благоверного.

– Что, Аделис? – ровным голосом переспросил он.

Я оглянулась. Он стоял, скрестив руки на груди, и не шелохнулся. Матушка наблюдала за нами с возрастающим недоумением. Наконец она обратила взор на ненавистного риорца:

– Полагаю, вы хотите объяснить, что происходит, риат Гери.

– Верно, эсса Хилберт, – кивнул он. – Вы можете устроить очередной скандал и изобразить обморок или вернуться в Эсхард, испортив отношения с дочерью, это ничего не изменит. Мы с Аделис разведены, но очень крепко связаны магией. Ни шага друг от друга. Ни днем, ни ночью.

– Вы пытались разрушить связь?

– И не раз, – подтвердил он. – Коль Аделис не может выйти за дверь, пока я стою на месте, то задам вопрос в ее присутствии: вы отдадите вашу дочь риорцу?

В следующий момент мама закатила глаза и очень прицельно упала в обморок на диван. Браво, Доар! Наладил, называется, отношения с тещей.

– Светлые боги, зачем ты ей подал идею лишиться чувств? – проворчала я. – У тебя нигде не припрятано баночки с нюхательной солью?

– Знаешь ли, в моем кабинете обычно появляются люди с нервами покрепче, – уверил Доар, – но у Эрла наверняка найдется.

Тут страдалица, видимо, посчитала, что довольно лежать на чужих диванах, надо и честь знать. И желательно вместе с этой самой честью эсхардской эссы переместиться в ложе поудобнее. Глухо застонав, она приложила ко лбу ладонь и проскрипела:

– Воды.

Дожидаться, пока дочь метнется к графину, стоявшему на подоконнике, матушка не пожелала. Не открывая глаз, тихо щелкнула пальцами и наполнила стакан.

– Подай матери воды, – прошептала она. – В этом доме ужасно душно.

– Тебе следует снять пальто, – сухо посоветовала я, подавая стакан.

В себя притворщица пришла сразу после крошечного глотка, а потом с подозрительной охотой заняла вторую по величине спальню.

Обед матушка проигнорировала, запершись в комнате, зато на ужин явилась во всей красе: накрашенная, надушенная, холодная как лед. Казалось, будто весь день провела перед зеркалом, приводя себя в порядок, а заодно обдумала злодейский план. Высоко держа голову, она вошла в двери столовой и кивнула мужчинам, поднявшимся из-за стола:

– Приятной трапезы, риаты.

После дурацкой выходки с ледяной статуей на неприкосновенном фонтане Гаэтан не воспринимал меня как эссу. Подозреваю, что в его сознании за мной прочно укрепилась роль местной хулиганки. Появлением моей матушки он явно восхитился. Она умела себя подать не хуже, чем подавались деликатесы во властительском дворце.

Матушка уселась и позволила неврвозному Эрлу наполнить тарелку горячим. Испробовав кушанье, она поморщилась:

– Риат Гери, моя кухарка готовит лучше, чем ваш шеф-повар.

– Намекаете, что в Риор следует привезти и кухарку? – не преминул съехидничать он.

Я глубоко вздохнула. Вечер обещался стать исключительно нервным.

– Руфь никогда в жизни не покинет Эсхард, – покачала головой мама, словно всерьез рассматривала перспективу переезда в Восточную долину к густым лесам, неровным дорогам и колдунам-самоучкам. – Я к тому, что в вашем доме явно не хватает женской руки.

Камень, брошенный в мой огород, попал не просто на грядки, а буквально тюкнул мне по лбу, даже голова затрещала. Я положила в рот кусочек отбивной и принялась энергично жевать, мысленно воспевая повара за невероятную жесткость мяса. До конца ужина можно рот не открывать.

– Не стоит, Аделис, есть с такой жадностью, – заметила матушка.

Мясо немедленно пошло не в то горло, и я схватилась за стакан с водой. Доар нахмурился.

– Зато ваша дочь мастерски работает со льдом, – неожиданно встал на мою защиту Гаэтан. – При нашей первой встрече она продемонстрировала ледяную статую наездника. Очень тонкая работа, несмотря на некоторые огрехи в фонтанировании.

– Да, поделки у нее действительно получаются неплохие, – согласилась мама, и я с силой сжала в руке вилку.

– Эсса Хилберт, – вдруг вступил в разговор Доар, – вы знаете, в Риоре есть отличная поговорка. Вообще обычно ее говорят детям, но позвольте продекламировать, она к месту.

– Очень любопытно, риат Гери, – сухо отозвалась она.

– Когда я ем, я глух и нем, – выдал тот с вежливой улыбкой. – По-моему, весьма дельный совет. Не находите?

Обескураженное выражение на матушкином лице стоило запечатлеть маслом, вставить в золоченую рамку и повесить над камином, чтобы каждый день наслаждаться зрелищем, как выглядит безупречная эсса старого разлива, поставленная на место. Никогда еще трапеза в таком напряженном молчании не казалась столь чарующе приятной!

От тэя с пирожными отказался даже Гаэтан, никогда не пропускавший десерта. Обменявшись фальшивыми пожеланиями теплых снов, мы разошлись по комнатам. Вернее, мы с Доаром скрылись в кабинете. Он углубился в изучение бумаг, читал письма, оставленные Якобом, а я сидела в уголочке дивана и делала наброски. Руки чесались наморозить льда и провести седмицу в пристройке, превращенной в мастерскую.

– Ты не можешь вырезать фигурки здесь? – вдруг спросил Доар, не отрываясь от документов.

– Здесь слишком тепло, – покачала я головой.

– В пристройке замерзают чернила?

– Не должны, – растерянно отозвалась я, пририсовывая маленькой горгулье на рисунке смешной бантик.

– Тогда попрошу поставить стол. – Он поднял на меня взгляд. – Думаю, что за пару часов в день не окоченею.

– Якоб будет против.

– Якоб наденет пальто. – Доар вернулся к письмам.

Некоторое время я зачарованно смотрела, как он что-то черкает на рукописной странице, и вернулась к рисованию. Через некоторое время на меня напало безудержная зевота. Я растянулась на диване, пытаясь отогнать сон.

– Спать? – уточнил мужчина.

– Ты же еще хотел поработать.

– Уже поздно. – Он размял шею.

Дом был погружен в ночную тишину и спокойствие. Возле дверей в покои Доар спросил:

– Снег сейчас идет?

Я на секунду прислушалась к внутренним ощущениям. Вместо снега на улице моросил холодный дождь, и утренние сугробы стремительно таяли.

– Нет, – покачала я головой.

– Отлично.

Мгновением позже я оказалась прижатой к стене и безудержно целующейся с обольстительным соблазнителем. Не отрываясь от его губ, принялась распутывать галстук, дернула за рубашку и оторвала пуговичку.

– Как ты относишься к совместной ванне? – пробормотал Доар между поцелуями.

– Превосходно.

Разгоряченные, мы ввалились в покои, едва не снеся дверь. Сдержанное покашливание со стороны диванчика, стоявшего перед камином, было словно ушат ледяной воды. Этот странный звук, вообще не имевший права раздаться в пустой комнате, заставил нас не просто отпрянуть, а отскочить друг от друга на расстояние вытянутых рук.

Матушка с непроницаемым видом сидела на диване и держала в руках книгу по архитектонике человеческого тела. Какая ирония, если подумать. Книгу иллюстрировали весьма разнообразные картинки обнаженных натур.

– Эсса Хилберт, какой странный сюрприз… – Доар поспешно принялся поправлять рубашку, но не нащупал отскочивших пуговиц и просто сжал прореху пальцами.

– Как ты вошла? – бросила я, хотя пыталась спросить «зачем». Понятно, что вошла она через дверь. Вообще исключительно сложно собраться с мыслями после того, как мать, еще месяц назад считавшая дочь невинной девицей, вдруг застукала ее, то есть меня, на плотских развлечениях.

– Было открыто, – как ни в чем не бывало ответила она.

– Это не повод входить без стука!

– Я стучалась, – заметила она и с хлопком закрыла книгу.

– Но зачем ты пришла в пустые покои? – наконец нашлась я.

– Было интересно, как вы тут поживаете. И обнаружила, что здесь только одна кровать. – Она поднялась и ткнула в нашу сторону пальцем: – Вы спите вместе.

– Что вы, эсса Хилберт, мы спим по очереди, – не удержался от злой иронии Доар и непрозрачно намекнул, что пора шагать на выход: – Теплых снов.

Матушка удалилась с высоко поднятой головой. Непобежденная, а только временно отступившая. Доар запер дверь. В гробовой тишине два раза щелкнул замок.

– Я уже говорила, но повторю снова: мне очень жаль, – попыталась я извиниться. – Ты все еще хочешь совместную ванну?

– Теперь даже больше.

Но тут нас ждал очередной неприятный сюрприз, убивший абсолютно все желания. Конечно, матушка не заморозила купель, но охладила воду настолько, что почудилось, будто мы нырнули в ледяную прорубь. Другими словами, купание вышло вовсе не расслабляющее, а нечеловечески бодрящее.

Я куталась в простыню, жалобно поджимала ноги на ледяной мраморной плитке и мечтала заморозить саму маму.

– Камни погашены, – процедил Доар и нырнул с головой, чтобы прикосновением пробудить единственный источник, согревающий воду в купели.

– Мне очень жаль, – снова извинилась я, следя за тем, как он вылезает из ледяной ванны.

– Какое счастье, что она завтра уедет, – хмуро вымолвил Доар.

– Зато я знаю отличный способ согреться!

– Какой? – На губах (уточню, посиневших от холода губах) вдруг появилась искусительская улыбка.

– Надо очень быстро растираться полотенцем!

Не откладывая дела в долгий ящик, я схватила полотенце и с усердием принялась натирать Доару плечи, даже кожа покраснела.

– Наклонись, я тебе волосы посушу, – с хозяйственным видом предложила я.

Однако нагибаться он не пожелал, а с ироничной улыбкой следил, как влажным полотенцем я пыталась добраться до мокрой шевелюры.

– Лисса, – остановил он, – я тоже знаю отличный способ согреться, и твоя тряпица нам будет только мешать.

– Какой? – непонимающе моргнула я.

– Такой…

У Доара были холодные губы, но отчего-то очень горячие руки, и контраст сводил с ума. Мы не тушили свет и не растилали постель. Ледяное купание действительно имело исключительно бодрящий эффект. Даже не знаю, может, стоило матушку поблагодарить за мелкую пакость? Признаться, я полагала, что размах у нее пошире моего. И ведь что самое обидное, совсем не ошиблась!

В середине ночи меня разбудил странный шорох.

– Аделис-с-с… – прошептал кто-то. – Дочь моя…

– А? – Я с трудом разлепила веки и спросонья едва не заорала в голос. В изножье кровати мама, обряженная в чепчик и халат, держала свечку. – Мама?!

Доар немедленно проснулся и ошарашенно уставился на тещу.

– Мама, что… как… Светлые боги! Зачем ты пришла? – Я судорожно натягивала на голые плечи одеяло. – Почему ты со свечой? В доме не зажигаются живые огни?

– Они замерзли, – произнесла она странным голосом.

– Эсса Хилберт, не хочу показаться грубым, – хрипловатым голосом вымолвил Доар, – но, честное слово, перебор. Вы, конечно, можете чувствовать себя как дома, но почему же все время забываете, что все-таки вы у нас в гостях?

– Риат Гери, вы грубы! – патетично воскликнула она.

– Я… – Он потерял дар речи.

– Мама, ты вошла в запертую на замок дверь! – возмущенно воскликнула я.

– Я стучалась, никто не ответил.

– Конечно, мы же спим! Ты хотела проверить, строим ли мы на ночь стену из подушек?

– Умоляю тебя, Аделис, – закатила мама глаза. – Твоя мать была замужем за твоим отцом и прекрасно понимает, чем занимаются взрослые люди по ночам.

– Спят! – в один голос воскликнули мы с Доаром.

– Именно, а я не могу заснуть, – немедленно выкрутилась она, видимо, намекая, что негостеприимные хозяева всенепременно обязаны озадачиться бессонницей гостьи. – Забыла пузырек со снотворным и решила спросить у родной дочери, не прихватила ли она один из шкафчика Руфи, когда сбегала из дома.

– Нет.

– Очень недальновидно, Аделис, – покачала головой матушка. – Между прочим, снотворное должно быть в шкатулке каждой эссы. Мужчины ведь никогда не верят в женские мигрени.

– Эсса Хилберт… – Доар откашлялся. – Почему вы говорите и смотрите на меня?

Из шкафчика Руфи я взяла только пузырек с успокоительными каплями. Абсолютно точно теперь нам с Доаром не помешает принять это замечательное снадобье.

– Что ж, теплых снов, – пожелала она и добавила: – В доме очень холодно. Напрасно вы пренебрегаете одеждами для сна.

Дверь закрылась. В комнате стало очень тихо. Некоторое время мы с Доаром, совершенно ошарашенные нахальным вторжением коварной мамаши со свечкой, сидели на кровати и пялились на шторы.

– Доар… – позвала я.

– Ты уже говорила, что тебе очень жаль, – заметил он.

– Честное слово, мне никогда не было так стыдно. Утром мама уедет!

– Ты в это веришь? – с изрядной долей скепсиса уточнил Доар.

– Нет, но говорят, если повторить желание десять раз, то оно обязательно сбудется.

– Давай просто придвинем к двери диван, – предложил он. – Диван ее точно остановит.

Мы ограничились тем, что заблокировали ручку спинкой стула. Бухнулись в кровать, но сон не шел. Я лежала в темноте, прислушиваясь к дыханию Доара.

– О чем ты думаешь? – прошептала я.

– У меня почти полный комплект женатого человека: супруга, теща, горгулья и ремонт.

– От горгульи мы избавились, – напомнила я.

– Угу, ловко ты придумала подарить ее Альдону, – хмыкнул он и добавил: – Жаль, тещу Альдону не подаришь.