Глава 5

Глава 5. Сломанный экран

Алиса не разговаривала со мной два дня.

Не демонстративно — без хлопанья дверями и театральных вздохов. Просто молчала. Сидела на мансарде, смотрела в окно, иногда спускалась поесть, брала тарелку и уходила обратно. Как кошка, которая решила, что людей в этом доме не существует.

Я не давила. Научилась за последние месяцы: когда Алиса строит стену — не надо в неё биться. Надо ждать, пока в стене появится дверь. Или хотя бы щёлочка.

На второй день без телефона она спустилась утром и сказала:

— Я хочу позвонить папе.

Сердце ёкнуло. Не от ревности — от чего-то другого. От понимания, что мой ребёнок в беде и зовёт не меня.

— Конечно. Мой телефон на кухне.

Она взяла, ушла во двор, в тот самый угол, где ловил сигнал. Я не подслушивала. Слышала только обрывки — «пап», «ужас», «она меня», «нет, не хочу», «ладно». Вернулась через десять минут, положила телефон на стол.

— Он скинет денег, — сказала Алиса. Ровным голосом, как будто сообщала прогноз погоды. — На новый телефон. Через неделю.

— Хорошо.

— Можешь не переживать, не за твой счёт.

Это было жестоко — и она это знала, и я знала, что она знала. Но я промолчала. Четырнадцать лет. Больно, обидно, страшно, и единственный человек, до которого можно безопасно дотянуться, — мама. Потому что мама никуда не денется. Мама — это тот, кого можно ранить, и он останется.

— Ладно, — сказала я. — Пойду к тёте Вале.

— Зачем?

— Спрошу, может, кто-нибудь в городке чинит телефоны. Вдруг не всё потеряно.

Алиса пожала плечами — мол, в этой деревне и электричество-то чудо, какие телефоны. Но я заметила, как у неё дрогнули глаза. Надежда — маленькая, осторожная, как спичка в темноте. Как у меня тогда, при звонке нотариуса.

***

Тётя Валя, разумеется, знала ответ.

— Тимка! — сказала она, хлопнув ладонью по столу. — Кузьмичов Тимка. Он всё чинит. Телевизоры, приёмники, утюги. Телефоны — не знаю, но если кто и может, так это он. Весь в деда. Руки — от бога.

Через час Тима стоял на нашем крыльце. Я его позвала через Кузьмича — сам бы он, кажется, никогда в жизни не пришёл. Он был в тех же джинсах, что и позавчера, в застиранной футболке, и волосы снова падали на глаза. В руках — маленький чемоданчик с инструментами. Старый, кожаный, наверняка дедовский.

— Здрасьте, — сказал он. — Это... телефон, да?

— Да. Он упал в колодец. Мы его достали ведром, но он...

— Понял.

Я провела его на кухню. Алиса сидела за столом с моей старой книжкой, которую нашла на полке, — и когда увидела Тиму, выражение её лица прошло несколько стадий за полсекунды: удивление, оценка, безразличие. Профессиональное подростковое безразличие, за которым прятался интерес.

— Это Тима, — сказала я. — Внук деда Кузьмича. Он попробует починить.

— Можно посмотреть? — спросил Тима. Он обращался ко мне, но смотрел на Алису.

Алиса молча достала из кармана телефон и положила на стол. Экран был разбит — не просто трещина, а паутина трещин от угла до угла, и под стеклом чернела вода.

Тима сел, открыл чемоданчик и начал работать.

Я хотела остаться, но поняла, что буду мешать. Вышла в сад. Сидела на лавочке под яблоней, слушала, как за открытым окном кухни тихо звякают инструменты, и думала о том, что тётя Валя и Кузьмич говорят одно и то же: «руки от бога». Интересное выражение для городка, где бог, кажется, ни при чём.

Из кухни не доносилось ни слова. Тима молчал — работал. Алиса молчала — смотрела. Два подростка в тишине, и только инструменты позвякивают.

Через двадцать минут я не выдержала и заглянула. Тима разложил телефон на составные части — я даже не знала, что телефон можно так разложить: платы, шлейфы, стекло отдельно, батарея отдельно. Каждая деталь лежала на салфетке, и он водил над ними чем-то вроде маленького фена.

Алиса сидела напротив и смотрела. Не на телефон — на его руки. И я поняла почему: руки у Тимы двигались так же, как у деда Кузьмича. Не быстро, не медленно — правильно. Точно. Как будто он не чинил, а разговаривал с вещью на языке, который знали только они двое.

Я тихо ушла обратно в сад.

Ещё через двадцать минут Алиса выскочила на крыльцо.

— Работает!

Она держала телефон в руке — экран всё ещё в трещинах, но светился. Живой.

— Он высушил, поменял что-то внутри, а экран... экран треснутый, но работает. Он сказал, что стекло можно заказать, но это долго. А пока — так.

— Отлично, — сказала я.

— Мам. Он это за полчаса сделал. Полчаса!

В голосе было что-то, чего я давно не слышала. Не радость — нет, до радости Алисе было далеко. Удивление. То самое «ого», которое она так старательно прятала.

Тима вышел следом, с чемоданчиком подмышкой, красный, как варёный рак.

— Спасибо, — сказала я. — Сколько я тебе должна?

Он замотал головой.

— Ничего. Дед говорит — Зоя Павловна никогда не платила, и мы не берём.

— Но...

— Не, правда. Нормально всё. — Он переминался с ноги на ногу, смотрел в землю. Потом поднял глаза — не на меня, на Алису — и сказал: — Стекло я закажу. Привезут через пару недель. Я потом... ну... зайду. Поменяю.

— Ладно, — сказала Алиса. Тоже в землю.

Тима ушёл. Алиса стояла на крыльце, вертела в руках воскресший телефон, и на лице у неё боролись два выражения: радость от телефона и что-то ещё, чему в четырнадцать лет не знаешь названия.

— Нормальный, — сказала она наконец. — Для деревенского.

— Он не деревенский. Он из города. Живёт тут с дедом.

— А. Ну. Всё равно нормальный.

Она ушла на мансарду — но в этот раз не закрылась, а оставила дверь открытой. Я слышала, как она набирает сообщения — быстро, яростно, возвращаясь в свою вселенную. Но между сообщениями были паузы. Длинные паузы, в которых, мне казалось, она думала не о подругах.

***

Вечером я снова открыла тетрадку.

Я читала медленно — как бабушка просила в письме. Не все рецепты подряд, а по одному, вчитываясь в заметки на полях. «Для Наташи — три банки». «Для Лёни — одна». «Для Кати Морозовой — не получилось, она не хотела помощи, а без этого никак».

Без этого никак.

Значит, мало сварить. Человек должен хотеть принять. Бабушка не могла помочь тому, кто не хотел помощи. Это не всесилие. Это что-то другое — как протянутая рука, которую можно не взять.

Последняя исписанная страница. Незаконченный рецепт. «Яблочное с корицей, но другое. Не для памяти — для прощения». Зачёркнуто. «Не получается. Не могу».

Для кого? Бабушка не написала. Но я уже догадывалась.

Я закрыла тетрадку и посмотрела на банку на подоконнике. Тёмное варенье поблёскивало в свете заходящего солнца. «Когда будет готова». Что бабушка вложила в это варенье? Какое чувство, какую мысль?

Снизу, от площади, тянуло прохладой и звуком воды. Где-то хлопнула калитка — это тётя Валя вышла покормить кур. Залаяла собака. Заскрипел велосипед — кто-то ехал по улице, и цепь нуждалась в масле.

Обычный вечер. Обычный городок.

Только часов в доме всё ещё не было — и время шло по-другому. Не по стрелкам, а по свету: утро — когда солнце заливает кухню, день — когда тень от яблони перебирается через двор, вечер — когда каштан на площади темнеет и сливается с небом. Без часов дни стали длиннее и полнее, как будто в них помещалось больше жизни.

Может, подумала я, Кузьмич не торопится их чинить не просто так.