Глава 15

Мне нечем особо гордиться.

Я импульсивна, злопамятна и, видит бог, все это в себе люблю. Что автоматически приписывает мне еще и довольно раздутое эго.

Но что совершенно точно во мне прекрасно – четкий хук справа.

А как еще обезопасить себя хрупкой девушке, путешествующей в одиночку девять месяцев в году? Только элементарными навыками по самообороне, с примесью грязных боксерских приемчиков.

Я разминаю запястье, толкая коляску левой рукой. Честное слово, еще мало приложила. После ехидного “ну-ну” от Славика, надо было бить на полкорпуса ниже и ногой, а сверху еще и приложить злополучным красным тапком его подружки по физиономии, но застилающая глаза пелена гнева включила рефлексы. Надеюсь, его подправленная мной перегородка не даст жить ни ему, ни бессовестной Ритке. До конца их жизни.

На улице потемнело. Пока я сюда добиралась, пока разбиралась с этими двумя – наступил вечер. Марсель на удивление тих, послушен и доволен жизнью. Правда, укладываться в коляску отказался. Сидит сейчас, тщательно запакованный в комбинезон, и с радостным блеском в глазах осматривает дорогу и прохожих. Он успел поесть, пока я примерялась в челюсть задвинуть мудаку Славке или в глаз, и теперь абсолютно образцово-показательный ребенок.

Собирать его под крики Ритки, правда, было не с руки, одевала его уже в подъезде.

Ну какие же уроды, а?

Так поступить с Машкой – я будто сама на ее месте побывала. Испытала всю боль и саднящее разочарование, а еще гнев, сжигающий до последней косточки, которые, должно быть, пришлось пережить ей. Столько лет вложить в отношения с человеком ни во что тебя не ставящим, в надежде на печать в паспорте, а получить такой вот “сюрприз”. Должна сказать, когда они только начали встречаться, мне Славка был симпатичен. Он был этаким весельчаком-активистом, красиво ухаживал за Машкой и даже – совсем недолго – нравился и мне. Но он, конечно, был героем совсем не моего остросюжетного романа. Однажды под Новый год, когда они только-только начали что-то мутить, он принес к нам домой огромную живую елку, зная, что на бабушкину зарплату мы себе такую позволить не можем. И покорил сразу три сердца семьи Королёвых. Хотя одно – навсегда.

Изменения в нем я увидела не сразу. Году, наверное, на четвертом, когда они уже жили вместе в нашей квартире, Машка работала как лошадь, а он проводил день уткнувшись в свой навороченный комп.

“Слава работает!” – убеждала меня сестра, хотя я видела только как он бесконечно рубился в свои кровавые стрелялки.

Я тогда уже почти не бывала в Москве, найдя призвание и реализацию в постоянном движении. Но возвращаясь набегами домой видела неизменную картину: удобно устроившегося Славку и вечно носящуюся вокруг него Машку.

И вот все это длительное и изматывающее путешествие моей сестры закончилось неожиданной и болезненной остановкой. Лобовым столкновением с нелицеприятной правдой. Понятно, почему она решила сдать квартиру и съехать, видеть эти две физиономии каждый день и, не дай боже, слышать их за собственной стенкой – было бы выше даже моих моральных сил.

Но где она теперь?

Где искать ее, не зная совершенно ничего?

Я возвращаю перчатку на правую руку и продолжаю катить коляску по тротуару. Кисть немного ноет, за отсутствием долгой практики – выбрала неправильный угол удара. Но хоть костяшки не сбила, хотя было желание почесать лицо Славика несколько раз.

Легкая боль немного отвлекает от насущной проблемы: я мало того, что не нашла никаких ответов на свои многочисленные вопросы, так еще и до кучи получила пару загадок. Кто тот таинственный мужчина, подвозивший сестру? И где она, черт возьми?

Возможно, стоило сразу пойти к ней на работу. Но, надо признать, я в душе не чаю, где она сейчас работает. Какая-то туристическая фирма, в которую она перешла из другого агентства – это все, что я удосужилась запомнить из того, что она рассказывала. Ну… потому что это же скучища. Сидеть весь день за столом, бесконечно подбирая идеальные варианты путешествий для всех, кроме себя. И названия у этих контор все на одно лицо.

Главное ей нравилось и у нее были карьерные планы и перспективы. Этого мне, как сестре, было достаточно.

В метро спускаюсь окончательно вымотанной.

Только прислонившись к закрытым дверям вагона понимаю, как устала. Желудок подает сигналы о своем существовании и моей забывчивости, голова – о недавней травме, а ребенок в коляске – о том, куда мне сейчас предстоит вернуться.

В совершенный бардак.

И я даже не о том, как выглядит сейчас квартира, после пары часов меня в роли матери. А об откровенном информационном хаосе, в котором нахожусь. Миша многое скрывает. И я вообще не уверена, что могу ему довериться. Что ему стоит запудрить мне мозги очередной красиво сплетенной ложью, если я не могу отчленить правду от обмана в силу обстоятельств, в которые меня поставила эта тупая травма?

Мне сейчас можно сказать, что я недавно на Марсе побывала – я поверю, если все скрасить деталями. Вот и доказательство в коляске сидит. В честь чего-то же его так назвала?

Вспоминаю, как уродец Славка спрашивал про планету, а Ритка предположила, что это в честь Марса – бога войны. Или то был Арес? Я не слишком сильна в мифологии: римская, греческая, я с трудом отделю одну от второй, даже после краткого экскурса Никоса, в процессе его изучения моего тела.

Ах, Никос.

Прекрасный, могучий, совершенный Никос. Если бы он не был моим последним перед ужасным пробуждением воспоминанием, вероятно, я не вспоминала бы его так часто. Таких было много. И прекрасных, и совершенных. Всех их стирало время и удаленность от места нашей встречи, оставляя лишь сладкое послевкусие приключения.

Но крючок сознания работает на редкость прямо. Крепко вцепился в последний эпизод из моей идеальной жизни и крутит в голове, натирая мозоль. Крепкие руки, загорелая кожа, поцелуи с привкусом соли. Кажется, закрой сейчас глаза, зажмурься посильнее – и всё, что окружает меня, окажется лишь сном.

С примесью кошмара.

Когда метро, наконец, доставляет меня к месту, откуда я сбежала сегодня днем, я окончательно теряю силы. Ноги совершенно не идут, коляска не едет, а голова опасно кружится.

Я останавливаюсь возле сетевого магазина и смело качу коляску в небольшой супермаркет.

Мне нужно поесть. И вода. Много, много воды, в идеале, в прикуску с обезболивающим.

Хватаю полуторалитровую бутылку и втихаря открываю ее прямо посреди продуктовых рядов. Жадно вливаю в себя сразу треть и издаю облегченный стон. Словно по пустыне Намибии ехала шесть часов. Какая-то женщина, завернувшая в мое укрытие между хлебом и фруктами, странно косится на меня, чем невероятно раздражает. Я куплю эту бутылку, ясно?

Хватаю на пустующей полке одинокую упаковку с баранками, что сопровождается радостным возгласом Марселя, и иду на кассу.

На улице заворачиваю в ближайший двор и нахожу заметенную наполовину скамейку. Сажусь на нее, радуясь, что пуховик достаточно длинный и теплый, чтобы ничего себе не отморозить, и открываю баранки. Марс радостно подскакивает в коляске и тянет ко мне руки.

– Прости, дружок, я без сил. Посиди-ка в коляске, окей?

Он издает какой-то булькающий звук, типа “опфуууу”, выпуская слюни пузырями, и продолжает нетерпеливо тянуть ко мне руки, подвывая.

– Баранку хочешь? – догадываюсь я. – А тебе не рановато? – с сомнением поглядываю на жесткий крендель в руках и всего четыре, хотя и очень резвых, зуба во рту сына.

Марс что-то эмоционально лепечет на своем детском языке, продолжая подпрыгивать на месте.

– Ладно, ладно, давай попробуем, но только из моих рук! – протягиваю ему баранку в левой руке, а сама впиваюсь зубами в ту, что в правой.

Марс обхватывает ладошками в варежках мое запястье и начинает пилить булку имеющимися зубами. Больше выходит, конечно, обсасывать ее и параллельно слюнявить мою руку, но он выглядит довольным, как слон.

В очередной раз обидно, что рядом нет Кенни, запечатлеть эту комичную картину. Или хотя бы телефона.

Мы догрызаем баранки, Марс прикладывается полежать, играя с подвешенными в коляске зверьками, а я собираюсь с силами и направляюсь в сторону дома, от которого так хотела сбежать.

И впервые в своей жизни сталкиваюсь с тем, что не знаю, где я. Просто понятия не имею, который из десятка одинаковых домов в ряд – мой.

Этот рыже-белый? Или тот, что бело-рыжий?

Господи, зачем строить дома-близнецы, как в американском ужастике? Будто мне недостаточно ужасов на мою страдающую голову.

Качу коляску, внимательно вглядываясь в абсолютно одинаковые дворы. Детская площадка, парковка, семь подъездов. Точно знаю только одно: наш дом по этой стороне дороги. Остальное – как в тумане. Меня привозил Миша, я даже не подумала, что нужно запомнить номер дома, когда уходила. Я вообще рассчитывала, что не придется сюда возвращаться.

– Марс, хорошо бы ты прямо сейчас заговорил и указал нам путь, – опускаю взгляд в коляску, а сын нагло дрыхнет.

Ну чудесно.

Единственный помощник – больше в моих мечтах, конечно – и спит сладким сном. Наверное, такого насыщенного событиями дня у этого пацана еще не было. За исключением того, когда меня шандарахнуло по голове и он покатался на машине скорой помощи с незнакомцами, а потом оказался в больнице в руках добрых женщин, пока не приехал отец.

Насыщенная жизнь тебе предстоит с такой мамаше, Марс, гарантирую.

Останавливаюсь на очередной детской площадке и оседаю на обледенелую скамейку. Достаю воду, чтобы запить подкатывающий к горлу комок страха. Марселя скоро кормить, я валюсь с ног, никакого средства связи у меня нет. Я почти чувствую, как отчаяние прогрызает себе путь наверх через мои слезные каналы.

Что делать? Что же делать?

– Маруся, мать твою! – слова, больше похожие на рычание, заставляют меня поднять взгляд.

Передо мной во плоти – но больше в гневе – Миша. Весь такой огромный и пугающий своей энергетикой и страшной бородой. Смотрит на меня так, словно уже приготовил большой строительный мешок для мусора и лобзик, и всё для моего бренного тела.

– Я заблудилась, – выдыхаю, чувствуя две холодные струйки на щеках.

Все-таки потекло.

Йети-муж поправляет шапку на затылке и беззвучно произносит одно из самых отборных словечек, что я знаю. И не угадать его по шевелению губ – невозможно. Да, это… он самый.

– И сколько ты уже здесь? – спрашивает тихо, но словно орет на меня, обвиняя во всех смертных грехах. Кидает взгляд в коляску, убеждаясь, что сын там, в целости и сохранности.

– Здесь – минут сорок, – ухожу от прямого ответа, поднимаясь с холодной скамьи.

Не понимаю пока, он – друг или враг? Что ему можно рассказать? Может, он прячет меня от сестры, а ее от меня, этакий тихий домашний тиран. Или не тихий, если верить соседке-неформалке.

– И зачем врешь мне? – выдыхает практически мне в лицо, отчего его приглушенный голос кажется ужасно громким.

– Кто бы говорил! – раздраженно всплескиваю руками.

О чем врет он?

– Где ты была все это время? Я уже два часа, как дома. Приехал, а там – просто апокалипсис. Ты хоть представляешь, что я себе понадумал?!

– Не кричи на меня! – делаю шаг от него, но спотыкаюсь о лавочку позади и падаю назад.

Крепкие мужские пальцы удерживают меня за рукав.

– Ты же на ногах не стоишь! – еще тише “орет” он. – Пошли домой, здесь не место для этого.

Миша выпускает из своего железного обхвата мой локоть и поворачивается к коляске. С опытом бывалого папашки ловко разворачивает коляску на месте и катит в сторону дороги. Но все его движения все равно кажутся нервными и отрывистыми.

Я семеню позади, стирая злые слезы с щек. Я сейчас не в той форме, чтобы защищаться. Особенно, когда должна нападать.

Мы доезжаем до соседнего дома, бело-рыжего, который я, оказывается, прошла, и поворачиваем к подъезду.

– Как ты меня нашел? – сухо интересуюсь в напряженную спину.

– Пошел искать по дворам, как идиот. Что с твоим телефоном? – оборачивается на меня и стреляет таким взглядом, что меня снова начинает колотить, как от холода.

– Я потеряла его, – признаюсь с отчаянием. – Всю квартиру перерыла.

– Я заметил.

Миша прикладывает ключ от домофона к двери и снова поворачивается ко мне.

– Подержи, – распахивает железную дверь подъезда.

Я придерживаю ее, пока муж затаскивает коляску через металлический порожек и восхищаюсь, как четко у него это выходит. Оказывается, это нужно было делать спиной вперед, а не выделывать немыслимые гимнастические фокусы с упором ногой в дверь и позой собаки мордой вниз.

Мы заходим в лифт, я ловлю очередной недовольный нахмуренный взгляд и отворачиваюсь, давая понять, что злюсь на него. Он же не совсем идиот, должен понять, что просто так жены не исчезают из квартиры на полдня?

В полной тишине мы заходим в квартиру, закатываем коляску. Миша быстро скидывает ботинки и куртку, вынимает Марселя и несет в комнату.

Я неспешно расправляюсь с кроссовками, хоть и утепленными, но довольно короткими, чтобы считаться по-настоящему зимней обувью. И хватило же ума купить такие с маленьким ребенком. Вешаю пуховик на плечики в шкаф и аккуратно пробираюсь в детскую комнату. Миша как раз разминирует бомбу в виде нашего сына, вынимая его из комбинезона, и перекладывает с дивана в его кроватку. Я не могу не заметить, что комната вернулась в исходное состояние чистоты. Неужели этот огромный угрюмый мужчина и на такие подвиги способен?

Миша разворачивается ко мне и ловит мой взгляд своим. Безмолвным и осуждающим. Я роюсь в памяти, чтобы воскресить воспоминание, почему должна на него злиться. Очень-очень злиться. Но, честно говоря, усталость накатила такой волной, что ни вспоминать, ни тем более говорить о чем-то, совершенно не хочется. Только в кровать и покоя.

Но усталость настолько сильна, что даже отодрать себя от этого дверного проема и сделать несколько шагов к спальне и большой, манящей кровати – кажется слишком большим испытанием. Тем более, когда такой тяжелый взгляд пригвождает тебя к месту.

Йети-муж отрывается от детской кроватки, которую качал по инерции, и делает решительные шаги ко мне. Как огромная чудовищная лавина, глядя на которую тебя парализует. За мгновение до нашего столкновения мое сердце подскакивает и останавливается от ужаса, чтобы потом забиться в сумасшедшем припадке, когда этот большой человек заключает меня в объятия.

– Маруся, Маруся, – Миша выпускает эти слова горячим облачком мне в волосы, продолжая крепко сжимать руками. Крепко, но очень бережно. Словно успокаивает маленького провинившегося ребенка, который не понимает, что натворил. – Ты не можешь так делать. Просто нельзя, – произносит, словно в подтверждение.

Я несмело поднимаю руки и обхватываю широкую спину мужа. Ужасный на вид свитер оказывается очень мягким и теплым. Глубоко втягиваю воздух, чтобы почувствовать такой необычный мужской запах с примесью дерева. Он меня успокаивает. Каждая косточка в теле обмякает и ноги, наконец, подкашиваются. Миша ловит меня и крепче прижимает к себе. А затем, будто миллисекунду спустя, я оказываюсь у него на руках, положив голову на его грудь.

Прикрываю глаза.

И мне почти хорошо.

Знаю, что не должно. Точно помню, что не должно. Но впервые за этот длинный тяжелый день я действительно чувствую себя спокойно.

Миша не включает свет, когда заносит меня в спальню. На память подходит к кровати, ставит одно колено на матрас и аккуратно опускает меня на прохладное покрывало. “Он и здесь прибрался” – мелькает дурацкая мысль, пока мои руки соскальзывают с его напряженной шеи.

– Ты же ничего не ела сегодня?

Я отрицательно машу головой, признавая поражение. Да, сейчас я очень похожа на того самого маленького неразумного ребенка. Ничего не ела, поперлась черти куда, черти зачем, без связи и плана Б. Заблудилась в трех соснах.

Свет из коридора подсвечивает силуэт Миши, сидящего на краю кровати, и слепит мне глаза. Может, поэтому они снова слезятся?

– И лекарства не пила? – убирает налипшие после шапки волосы у меня со лба.

Я снова трясу головой, только сейчас осознавая, насколько сильно головная боль разрослась, когда я оказалась в тепле и безопасности квартиры. Это уже не тихое постукивание молоточков в висках, это самая настоящая каменоломня, сводящая судорогой половину лица, отдающая болью в ухо, челюсть и даже глаза.

– Так нельзя, – снова повторяет Миша, очерчивая теплой ладонью мне щеку.

Я издаю стон облегчения. Кажется, тепло облегчает боль.

– Болит?

– Очень, – выдыхаю, не открывая глаз, чтобы не расплакаться.

Размазня. Я такая размазня.

– Сейчас сделаю тебе компресс, принесу лекарства. Но сначала нужно поесть, ладно?

Я едва киваю, боясь лишних движений. Матрас подо мной пружинит, обозначая, что Миша поднялся. Я не слышу его шагов к двери, возможно, он не просто йети-лесоруб, но еще и ниндзя. Поэтому приоткрываю глаза, чтобы взглянуть на его удаляющийся силуэт.

Но он не ушел. Стоит, нависает надо мной темной глыбой. И внимательно вглядывается в лицо. Я не вижу его холодных глаз, но чувствую обжигающий взгляд. Почему-то на губах.

– Нам нужно поговорить, – наконец, произносит он.

Смотрит на меня еще несколько секунд, дожидаясь кивка согласия, шумно выдыхает воздух и разворачивается в сторону коридора.

Хорошо, что у меня есть время подготовиться к этому разговору.