Глава 16

Миша

Чайник бурлит и освещает темный кухонный угол синей подсветкой. Нужно сделать всего шаг, чтобы отключить его, но я продолжаю стоять на месте, не сводя взгляд с пузырьков воды сквозь прозрачное стекло.

Руки по-прежнему дрожат.

Это чувство безосновательного страха давно позабылось и сейчас, возрожденное, бьет острее и глубже привычного. Я не могу себя успокоить. Ни тем, что они нашлись, ни тем, что все это просто глупое стечение обстоятельств.

Заблудилась!

С ума можно сойти.

Наверное, только после этих слов реальность – пугающая и дикая – наконец показала свои острые зубы. Маруся действительно ничего не помнит. Ни меня, ни сына, ни собственную жизнь, выстроенную из стен, заборов и направляющих. Нет никакого внутреннего голоса, шепчущего ей что нужно делать, а что делать нельзя. Никакой физической памяти, позволяющей найти собственный дом, или материнского инстинкта, который обезопасит ребенка.

Ни-че-го.

И это пугает меня до чертиков.

Лавина эмоций, тщательно сдерживаемая, пока я, гонимый страхом, искал семью – обрушивается на плечи чудовищной тяжестью. Я упираюсь ладонями в стол и опускаю голову, переводя дыхание. Никому не пожелаю прийти в словно перевернутый мародерами дом и в конце концов понять, что семья исчезла. Не знать, куда правильнее бежать, кому звонить и что думать.

Настроить тысячи теорий – одна хуже другой. Особенно, когда “абонент недоступен” сотню раз к ряду.

Чем она думала, уходя из безопасного дома, не озаботившись элементарным путем возвращения? Почему вообще это взбрело ей в голову в ее состоянии? А если бы я вернулся в обычное время, не чувствуя потребности закончить пораньше? Сколько они с Марсом провели бы времени на улице? На холоде и без еды.

Чувство страха затмевается другой не менее противоречивой эмоцией – гневом. Да, я злюсь на нее. За безалаберность. Разве она не понимает, что несет ответственность не только за себя, но и ребенка? Как это возможно, что один удар полностью стер все инстинкты и превратил знакомую мне собранную женщину в почти другого человека?

И что мне со всем эти делать?

Воздух рывками освобождает легкие, выпрямляю напряженную спину и с силой сжимаю лицо ладонями. Нужно собраться. Нужно принять непростое решение.

Нужно сделать чай.

Делаю шаг к мойке, вынимаю пару чашек из сушилки. В голове крутится колесо мыслей, ни на секунду не останавливая свой бег. Сколько займет восстановление Маруси? Чем это все для нас обернется?

Понятно только одно – я нужен ей и сыну. Сейчас и в полной мере.

Вытаскиваю телефон из кармана и набираю старого друга, которого еще неделю назад со спокойной душой отправил в отпуск. Первый за три года.

После нескольких гудков, в трубке раздается веселое, хорошо знакомое приветствие.

– Внимательно!

– Здоро́во. Еще не насытился отдыхом, Андрюх?

Зажимаю телефон плечом, берусь за чайник и разливаю по чашкам кипяток.

– Не нравится мне к чему ты ведешь! – смеется в трубку приятель.

– Ты в городе?

– Не, на даче. Шашлычок каждый день, воздух свежий, м-м-м. Первый раз за три года нос отложило.

– Поздравляю.

– Не слышу энтузиазма, – продолжает веселиться друг. – Зависть грызет? Так приезжай! Сосны, снег, тишина – слышно, как совы ухают!

– Дело есть, – нехотя прерываю его. И через короткую паузу добавляю – Сможешь вернуться в город?

С грохотом возвращаю чайник на подставку и снова шумно выдыхаю.

– Случилось что? – тут же становится серьезным Андрюха.

– Да.

– Завтра буду, – без лишних вопросов говорит он.

– Спасибо, Андрюх. Буду должен.

Смотрю на гаснущий экран в своей руке и прокручиваю план дальнейших действий. Закидываю чай в кружки, размешиваю сахар. Беру со стола детское печенье и таблетки для Маруси. Нужно приготовить что-то более существенное, но сначала лекарства. И разговор.

Нам нужно серьезно поговорить.

– Детское печенье? – Маруся морщит нос и вскидывает на меня свои покрасневшие глаза.

Свет из коридора хорошо освещает ее, несмотря на полумрак в комнате. Я вижу и боль, написанную на ее лице, и то, как она устала.

– Нужно кинуть что-то в желудок, прежде чем пить лекарства, – протягиваю ей кружку с чаем и несколько разноцветных пачек с таблетками, выписанными врачом.

– Во мне уже барахтается пара баранок, – хмурится, приподнимаясь и садясь в постели.

– Тогда просто запей таблетки, – кидаю пачки на одеяло. – Сейчас принесу компресс.

– Угу, – холодные пальцы смыкается на моих, когда она берет чашку. Наши взгляды встречаются.

Почему с ней всегда так тяжело? Слова застревают в горле, когда так необходимо их произнести. Ведь все просто:

“Я места себе не находил”

“Ты меня напугала”

“Надо что-то менять, так больше нельзя”

Пока Маруся распаковывает лекарства и сверяется с инструкцией по применению, иду в ванную. Здесь творится такой же хаос, какой встретил меня в остальной квартире. Мокрая детская одежда под ногами, грязная ванна, сброшенная душевая лейка.

Ее нельзя оставлять одну. Кем бы ни проснулась эта женщина после травмы, она точно не та Маруся, которую я помню. Поборница порядка и человек высокой организации, способный даже меня довести до судорог своими “правилами” – теперь совершенно другой человек.

Которого я не понимаю.

Вчера вечером мне на миг показалось, что я снова вижу ту девушку, с которой познакомился – забавную и легкую, способную уложить меня на лопатки одними своими губами. Вчера мне очень хотелось верить во второй шанс, в то, что эту дурацкую жизнь можно переиграть и в итоге остаться победителем. Но на лжи и утаивании ничего не построишь, нельзя вернуть ту Марусю, пользуясь ее временной амнезией, как нельзя вернуть и того меня, что безотчетно и с головой влип в красивую умную женщину. Настолько, что непреодолимые разногласия казались преодолимыми. А стечения обстоятельств – провидением судьбы.

Но ничего не вышло. Не срослось.

И попытка – дубль два – вряд ли изменит хоть что-то.

Хотя на несколько мгновений – счастливых мгновений вчерашнего вечера и ночи с желанной женщиной в одной постели – я считал, что попробовать стоит.

Возвращаюсь в комнату с теплым полотенцем, скрученным валиком. У кровати горит ночник, Маруся сидит с полупустой чашкой в руках, обернутая в одеяло, как кокон – торчит только голова и кисти рук по бокам.

– Держи, – протягиваю ей импровизированный компресс.

– Спасибо, – она берет полотенце, откидывается на подушку и с громким стоном закрывает лоб теплой тканью. – Как же болит. В жизни так голова не болела.

Одеяло сползает по плечам вниз и оказывается, что она разделась. Взгляд улавливает светло-розовое пятно ее спортивного костюма на полу с другой стороны кровати. Рядом с другой кучкой одежды, выглядывающей из-под кровати.

Совершенно другая женщина.

– У тебя сотрясение, – сажусь на край кровати, тянусь к своей чашке. – Заказать еды?

– Тошни-ит, – протяжно говорит она, не открывая глаз.

– Надо поесть. Могу что-нибудь приготовить…

– Нет, – хрупкая ладонь ложится на мое запястье. – Не уходи, посиди со мной, отвлеки разговором. В тишине боль кажется просто невыносимой!

– Хорошо, – говорю и замолкаю.

Как раз собирались поговорить, но слова, какого-то черта, опять не хотят вырываться наружу. С чего начать?

– Я бы съела суши, – наконец, оживляет пространство Маруся.

– Суши? Ты же…

– Да, знаешь, какие-нибудь выпендрежные. С угрем! – ее голос полон энтузиазма, а на последнем слове даже глаза распахиваются. – Мне почему-то кажется, что я их сто лет не ела! Не ела же? – спрашивает у меня.

– Ты вроде не любишь это всё, – пытаюсь собрать по памяти кусочки того, что о ней знаю. Ну да, точно, мы никогда не заказывали суши. Рестораны я всегда выбирал с европейской кухней, потому что сам не любитель всей этой азиатской приблуды. А рис ненавижу с детства. И она никогда не выказывала интерес к японским блюдам.

– А я особо и не люблю, – объясняет Маруся.– Но, когда долго что-то не ешь, начинаешь скучать. Как по гречке. Знаешь, иногда в длительной командировке, со всеми этим обилием традиционной кухни разных народов, больше всего мечтаешь об обычной гречке. С маслом, – она громко сглатывает, словно и правда мечтает о гречке.

– Могу представить, – губ невольно касается улыбка. Хотя мне сложно представить, как в отелях “все включено” можно скучать по гречке. – Так может, сварить кашу? – накрываю ее запястье своей рукой.

– А можешь?

– Конечно.

– Ты – супер, – прикрывает глаза. – А я вообще не умею ее варить, вечно то пригорает, то разваривается, – голос опускается до шепота. – Ее же быстро варить? Вернешься?

– Быстро, – не удерживаюсь и провожу костяшками пальцев по ее щеке, убирая налипшую, мокрую от полотенца, яркую прядь.

Как бы не хотелось остаться здесь с ней, просто сидеть, просто говорить, даже если совсем ни о том, что планировал, встаю и иду на кухню. На то, чтобы поставить вариться крупу много времени не уходит, ставлю на медленный огонь и таймер себе на телефон.

– Не спишь? – тихо возвращаюсь в комнату.

– Местами, – уголок ее губ приподнимается, но глаза так и остаются прикрытыми.

Так даже легче. Да, так легче говорить.

– Миша, – первой начинает она. – Расскажешь мне всё?

Светло-зеленые глаза, кажущиеся в темноте почти черными, все-таки распахиваются. В глубине этого взгляда больше нет насмешливого флирта или болезненной усталости. Только железный настрой.

– Да.

– Я ездила домой, – ошарашивает меня Маруся, прежде чем я набираю воздуха в легких для покаянной речи.

– Зачем? – спрашиваю на выдохе.

– Хотела найти сестру, – она опускает взгляд на одеяло и принимается перебирать стеганую ткань пальцами.

– Вы сдали квартиру, – просто объясняю я. Иногда я забываю, как далеко уходит ее амнезия. И элементарные, казалось бы, вещи становятся для нее настоящим открытием.

– Да, я уже знаю, встретила Славика, – ее лицо кривится, словно говорит не о человеке, а о разновидности модной болезни.

– Соседа? – что за загадочный Славик, я должен его знать?

Маруся вскидывает на меня взгляд, а затем прищуривается.

– Я не рассказывала про Славика?

– Впервые слышу.

– Хм, – она задумчиво морщит брови и жует губу. – А о сестре?

– Конечно. Хотя лично мы не знакомы.

– Не знакомы? – она резко садится в кровати, придерживая компресс, одеяло сползает до неприличия, и я отворачиваюсь.

Мой скакнувший в висках пульс совершенно не к месту.

– А как же свадьба? Ее там не было? – будто не замечая почти оголившуюся грудь, выспрашивает она.

– Ты не много рассказывала о ваших взаимоотношениях, но как я понял, у вас был не слишком гладкий период, – упираю локти в колени и опускаю голову, чтобы не поддаваться соблазну запечатлеть желанную картинку. – Я не могу с уверенностью сказать, то ли она отказалась приезжать, то ли ты не стала ее звать. Как я и говорил, это была просто роспись, ничего грандиозного.

– Ты знаешь, где она сейчас?

– Где-то заграницей, – пожимаю плечами.

– По работе? – неуверенно спрашивает Маруся.

– Это слишком сложный вопрос.

Запускаю ладони в волосы и прочесываю затылок. Как же ей объяснить, насколько малой информацией я владею? Насколько она от меня была закрыта?

Что я знаю о ее сестре? Только то, что та была не в восторге от скорой свадьбы и племянника на горизонте. И что она на редкость ветренная девица себе на уме.

– Хорошо, – мокрое полотенце с шумом приземляется на прикроватную тумбу, силой ее руки. – Вот тебе вопрос попроще, – раздраженно говорит она. – У нас вообще семья?

Я резко разворачиваюсь корпусом и встречаю блестящий негодованием взгляд. Она догадалась. Догадалась. Но как?

– Этот вопрос еще сложнее предыдущего, – из груди вырывается болезненный смешок.

– Что тут сложного: да или нет? – она подтягивает одеяло к груди и закрепляет его скрещенными руками.

Я снова берусь за чашку и делаю спасительный глоток теплого чая, чтобы оттянуть момент, который тянуть дальше некуда. Черт, стоило заварить покрепче.

– Как же меня бесит, что ты молчишь! – всплескивает руками Маруся.

– Хоть что-то не меняется, – говорю чашке с чаем. – У нас… не все гладко, – наконец, выдавливаю.

– Мы разводимся?

– Нет, – говорю твердо и спустя секунду добавляю болезненное, – пока нет.

– Но ты с нами не живешь, – уничтожает фактом. Значит, сложила картину.

– Нет.

– Почему? Что мы… что произошло?

– Ты уверена, что хочешь услышать полную версию? Что для тебя сейчас это не будет слишком? – нахожу в себе силы снова встретится с ней взглядом. И, черт, лучше на нее не смотреть такую: с разметавшимися по голым плечам волосами, с широко распахнутыми глазами и такой жаждой во взгляде. Жаждой правды.

– Как ты не понимаешь, что делаешь только хуже, скрывая от меня информацию. Как я должна вспомнить хоть что-то, если нахожусь в информационном вакууме? Сегодня я чуть с ума не сошла. Сначала, когда поняла, что ты меня обманываешь, а потом, когда не нашла сестру. Я в полной изоляции от мира, от единственного близкого человека, который мог бы мне хоть что-то объяснить. Есть только ты! – она тычет в меня пальцем, словно обвиняя. – Единственный, кто действительно может помочь. Пожалуйста.

Голос Маруси опускается до дрожащего шепота, а глаза начинают блестеть влагой. Это все для меня слишком. Видеть ее такой, зная, что ответственен за это – тяжкий груз. Похоже, я недооценил силу того, что теперь лежит на моих плечах.

– Хорошо. Что ж, – отставляю чашку и сцепляю руки в замок. – У нас все произошло очень быстро. Встретились, съехались, Марс…

– Это случайность? – шепчет она.

Одна из тех, что я принял за судьбу, да. Просто киваю, подтверждая ее догадки и продолжаю:

– Расписались, взяли квартиру. Мы правда старались. Ради Марселя – с удвоенной силой. Но в итоге стало очевидным, что его недостаточно, чтобы склеить то, что просто не подходит друг другу по форме. Ты поняла это первой, – добавляю с горечью.

– Какое клише, – выдыхает Маруся, снова откидываясь на подушку. Прикрывает глаза сгибом локтя и шумно выдыхает. – Жениться по залету! Никогда не думала, что со мной может такое случится.

– Не думай, что всё только из-за Марса. Были чувства. На самом деле, очень сильные.

– Недостаточно, раз всё закончилось так, – она открывает лицо и описывает рукой в воздухе дугу. – Давно мы разъехались?

– Примерно полгода назад.

– Почему же не развелись? – она переворачивается на бок и подпирает голову рукой, не выпуская меня из плена своих глаз.

– По многим причинам, – уклончиво говорю я. – Я предпочитаю думать, что мы просто на паузе и когда-нибудь…

– Ты меня любишь? – прерывает меня вопросом в лоб.

Сердце снова подпрыгивает в груди. Я не привык к тому, что Маруся такая прямая. Всегда создавалось впечатление, что она больше думает, чем говорит и она не разрешила себе быть слишком откровенной с кем бы то ни было.

И что я ей просто не нужен.

Я внимательно рассматриваю лицо своей жены, пытаясь усмотреть там что-то, что подскажет мне правильный ответ. Но на самом деле я знаю, что ответ абсолютно очевиден:

– Да.

– А я тебя? – еще более коварный вопрос заставляет меня невесело усмехнуться.

– Думаю, тебе придется все вспомнить, чтобы самой на него ответить.

– Это честно, – кивает она.

Мы оба замолкаем. Комната погружается в напряженную тишину. Настолько хрупкую, что я слышу, как за стенкой кряхтит и ворочается Марс. Скоро проснется на кормление.

Таймер на телефоне сигнализирует, что наш ужин готов.

Я встаю с кровати и молча иду на кухню. Запах гари встречает еще в коридоре. Черт, как сглазили. Выключаю плиту, заглядываю под крышку. Не полное уничтожение, но успела подгореть.

– Это заразно, – раздается в дверях.

Я поворачиваю голову и осматриваю женский силуэт, завернутый в вязанный плед-покрывало.

– Зачем встала?

– Голове легче, чудо-лекарства и волшебный компресс, видимо, – пожимает хрупким плечом, выглядывающим из пледа, и проходит на кухню. – Или это оздоровительная правда? – забирается на стул с ногами и прислоняется спиной к стене.

– Пригорело, – зачем-то констатирую факт, прикрывая кастрюлю крышкой. Отвлеченная тема после непростого разговора кажется спасительным плотом.

– Говорю ж, это заразно, – Маруся почти улыбается. Почти. – Ничего, если будет с дымком. Я такая голодная.

– Сейчас положу.

Вытаскиваю тарелки с верхних ящиков, достаю из холодильника сливочное масло.

– Запас продуктов закончился, надо завтра закупиться, – рассказываю ей. – Так что к каше особо и предложить нечего.

– Ничего. Я люблю просто гречку. А ты неплохо ориентируешься в квартире.

– Конечно, – киваю. – Я же здесь жил.

– И с Марсом ты просто супер-папаша. Часто с ним возишься?

– У нас договоренность, что я беру его на выходные. Иногда сижу с ним, когда ты просишь. Это настолько же мой ребенок, как и твой, так что это нормально, разделять родительство в равных частях.

– Вау. Никогда не слышала такого от мужчин. Впрочем, я не часто интересовалась их отношению к детям. Я не…

– Знаю, – прерываю ее. – Ты говорила, что не готова. Но в итоге справилась куда лучше меня.

Ставлю на стол две тарелки, сажусь напротив Маруси.

– Сомневаюсь. Нашла собственноручную инструкцию к Марселю, – она берет ложку и запускает в кашу.

– Инструкцию?

– Ага. Ты не видел? Там каждый шаг описан, вплоть до того, как не надо называть сына. Например, Марсюшой.

Я не удерживаюсь от смешка. Да, ее всегда бесили эти уменьшительно-ласкательные. Хотя себя все же разрешила называть так. Но это все равно странно, зачем это записывать?

– Не думал, что тебе нужна такая инструкция, ты очень ответственная мама.

– Серьезно? – удивленно спрашивает Маруся, отправляя первую ложку в рот. Блаженно закрывает глаза и с чувством жует.

Боже, она с ума меня сведет.

– Ты хорошая мать, – просто ставлю точку в ее глупых сомнениях. Правда, хорошая.

– Ты тоже отличный отец. Ну, из того, что я видела, – пожимает плечами и поправляет ползущий вниз плед. – Странно, что у нас ничего не вышло.

Опускает взгляд в тарелку и снова отправляет в рот ложку.

Да, странно. Ведь все начиналось перспективно. С ней было легко и интересно. Мы так похожи во многих жизненных взглядах. Я даже не могу вспомнить, в какой точно момент все начало расползаться по швам?

Когда переросло в непримиримые разногласия?

– Я чувствую себя с тобой спокойно, – прерывает мои размышления Маруся.

И что это значит? Поднимаю на нее взгляд и жду продолжения. Пульс снова грохочет, грозясь оглушить к чертям.

– Думаю, это подсознательная память, – она смотрит с таким выражением… его сложно интерпретировать. – И мне страшно представить, что ты можешь меня бросить. Это уже новое ощущение, рожденное последними событиями. Ты мне нужен.

Как опасно звучат эти слова. Как они желанны.

– Я тебя не брошу, – обещаю.

Я бы и не смог.